Дефектная игрушка

Энни часто глотает пенную слюну, затопившую язык, и ощущает явный дискомфорт в горле; словно гланды спрессовываются, утрачивая первоначальную форму, а потом снова распухают до безобразных размеров. Воспалительный процесс в организме начинает свой отсчёт. Энни не дано подсчитать заранее, сколько по времени займёт её заболевание – час, сутки, неделю... Тишина разлила между Шу и Энни свои тусклые краски, и они не обмолвились ни одним словом за весь перелет до греческого острова Тира и посадки в Санторини, встретившего их палящими лучами солнца и шумным бризом, облизывающим посеревшие камни. В горле Энни расползается ужами болезнь; горло распирают повреждённые дрянью гланды. Наверное, гангрена или абцесс, то и то мерзкая гадость. Но ей приходится отсрочить встречу со спасительными антибиотиками. *** В «прихожей» спальни на глаза давит полутьма, обступившая Энни полукругом, и только слабый, мертвенно-бледный свет, растянувшийся прямоугольниками на вытянутых зеркалах шкафов-купе, приковывает взгляд; Энни жадно выхватывает его, потому что побаивается звенящей темноты, это всё из-за страха погрузиться во мглу пустой и тесной комнаты — она боиться замкнутого пространства. Это нормально. Вампиры же не безжизненные мертвецы; всего лишь демоны в виде человека со своими изьянами. От нагуталиненой темноты отслаивается крупный силуэт Шу; он во всём чёрном и со стороны кажется, будто у него голова сама по себе, без опоры на широкую шею, висит в воздухе. — А ты не такая безнадежная, как казалась. — Меньше разговоров — больше дела, — её голос, конечно, дрогнул, но эти шлюхи большие профессионалы. Энни, со своей стороны, не спешит отделиться от темноты и стать чем-то целым в столбе света, она наблюдает, как буквы, складывающиеся в слова и предложения, сминают тонкие губы вампира. Шу расценивает её нерешительность, как всё тот же буднично-привычный инстинкт самосохранения; ему не нужно проходить рентгеном глаз по лицу девушки, чтобы определить степень нервозности, скворчащей в мясе щёк серной кислотой. — Скажи мне, девочка, ты всегда хотела оказаться в Санаторини? — он заводит волчок игры, и ждёт, пока круговерть игры подхватит и её. — Не всегда, лишь в последний год, — она отвечает, не может не отвечать ему. — Тогда, пожалуй, начнём нашу экскурсию по самым замечательным городам этого мира, — использует расплывчатые образы неминуемого будущего в речи. — Какую экскурсию? — Энни делает несколько широких шагов в центр света. — Для особенных особ особенную, — скороговорка удаётся на славу в его понимании, и он улыбается, слегка обнажив клыки. — А теперь тебе к лицу смерть, дорогая. Подойди ко мне. Энни со всей силы толкает его мягкий, но в тоже время величественный голос, и она идет. Болячка в горле затвердевает, и излишнее волнение не способствует выведению её из организма, наоборот, вбивает молотком глубже, к самым ключицам. — По сути, сейчас я твой хозяин на определенное количество времени. Ты готова к этому, девочка моя, — тихо прошептал он, когда она почти находиться на расстоянии вытянутой руки. — Секс без ограничений, без твоего полного согласия, с кровью на твоём душистом теле, — он вобрал ноздрями её аромат продажности и бесчестии и повёл к кровати, где должен был разыграться спектакль. — Возьми деньги обратно, — тихо пискнула Энни, копошась в сумке и выгребая деньги, — на таких условиях работать, не готова, — её голос предательски дрожал и ко всему прочему, она думала, что смоется от него без последствий, но никто так не обманывался, как эта красота. — Они мне не нужны, мне нужны ты и твоё тело, — она пытается поцарапать его, но он толкает ее в грудь, что она отлетает в другой конец комнаты и ударяется головой о зеркальную гладь, которая тот час же делится на несколько кусочков и падает к её ногам, а вслед за ними сползает и она. Нет, эта девушка не была хрупка, как казалась на первый взгляд, она не потеряла сознания, а наоборот, вскочила на ноги и потёрла место ушиба. А потом, вооружилась статуэткой из слоновой кости и бросилась на Шу, её атака привела в буйство его зверя, и он остановил её буквально на вытянутой руке, впиваясь мертвенно-холодными руками в её шею. — Бесполезная, — процедил он, сдавливая её порозовевшую шею еще сильнее и, не обращая внимания, что она уже хрипит, развернул спиной к себе. — Прости, но это мой долг и моя прерогатива, — уткнулся носом в её волосы, а потом резко оттолкнул, и она повалилась на бархатное покрывало. — Лежи смирно. Но, она снова вскочила, словно ей было мало, и она жаждала, чтобы он расправился с ней как следует. Вот и напросилась. Сакамаки заломил ее руки за спину, которые трещали под его напором, подставляя подножку и заваливая на пол, которого еще пахло свежей древесиной, но её сознание не мутилось, словно еще хваталось за призрачные надежды урвать немного халявного бабла. Теперь она была его полностью, вся, без остатка. Он присаживается рядом с ней и разглаживает её волосы, на которых застыла кровь, лениво сползающая с рассеченного лба. Она еще в сознании прижимает свои руки к голове, и отчаянный крик пострелянной птицы вырывается из груди. — Ты хорошенькая, — Шу садится рядом с ней. — Только не кричи, никто не услышит, все кто защищал тебя и оберегал далеко отсюда, — плечи Энни сдаются под натиском, и они трясутся, как будто порожний ветерок пробежал по комнате, оставляя после себя ледяную дрожь. — Знаешь, многие кричат, плачут, закатывают истерики, но исход один и тот же в конечном счете, даже для такой как ты, новообращенная, — он поворачивает к себе её лицо и целует в сухие от волнения губы. Энни стискивает зубы, не давая его языку углубиться внутрь. — Ты можешь остаться красивой, а можешь с выбитыми зубами, милая, — его слова действуют на неё отрезвляюще, и она сдается, язык Шу проникает внутрь, лаская верхнее нёбо. — Посмотри на меня, — он берет её за подбородок, отрываясь от губ. Она поднимает глаза, и в её зрачках, Шу видит себя — монстра в человеческом обличии, дьявола из преисподней, который заберет её душу в конце томительного пути. Но только ей придется пройти через адское пекло, по углям босиком, прожигая свои ступни до мяса. Вампир сжимает Энни в своих объятиях, таких сильных и таких морозных. Он чувствует, как плечо захрустело, и она взвизгнула от тлеющей боли, а потом обмякла в его руках, как тряпичная кукла. — Ты в надежных руках, — слова тают на его языке, долетая до её ушей, и она дергается, как будто эти сладкие слова причиняют неимоверную боль. Его руки плавно скользят по её бархатистой коже, сосредотачиваясь на шее, которую парень сильно сдавливает, оставляя на ней багровые отпечатки пальцев. — Я хочу тебя. Можно? — но ему не нужно её одобрение, он просто берет то, что ему положено по праву. — И если ты останешься живой, я могу сводить тебя в ресторан и купить все, что захочешь. — Согласна, тварь, — прыснула девушка. — Произнеси это еще раз, — с жаром выпалил Шу и дал ей звонкую пощечину, после которой Энни застонала эти слова снова и снова. Вампир подвигается к ней совсем близко, и свет между их грудными клетками замирает золотой тесьмой, а потом истончается до нитки, потому что Сакамаки срывает ненужный материал с вампирши. Энни заваливается на жёсткий пол, усыпанный осколками стекла, от которые пахнут ее же кровью, и шумный выдох выбивается из горла Шу — она снова предстаёт перед ним беспомощной шарнирной куклой, — её части тела так легко подчинить себе. — Убей меня сейчас, — шепчет Энние. — Не могу, я же обещал тебе экскурсию. Он рвет на ней легкое жемчужное платье и нижнее белье, в которое она облачена и касаюется своими губами её груди, ласкаю языком горошинки сосков, прикусывая их до багровой крови. Реакция его организма на алое от крови тело моментальная, член Шу напрягается, и он не вправе томить его под грубой тканью штанов. Свободной рукой он стягивнет с себя брюки, а другой мнет упругую грудь своей жертвы, Энни покорно дает себя лапать и пытается заглушить свою истерику. Парень заставлнет встать её босыми ногами на раскрошенное стекло и за счет боли, слегка она прогибается, выставляя на обозрение своё влагалище. Он не медлит и входит в неё резко, так что с её уст слетает истеричная нота съедающей её боли. Низ живота, кажется, вскрывают винтовым штопором, и боль с не обточенными острыми углами затуманивает рассудок Энни; её расплывчатый взгляд приковывается к плееру на шее Шу, она старается грамотно расставить акценты, что могут помочь абстрагироваться от боли в эти минуты отчаяния и унижения. Но его руки продолжают втирать в кожу болезненные ощущения, словно не лечебные, бесполезные бабкины травы, и наушники не могут надолго удержать внимание девушки-вампира. Старший Сакамаки заполняет Энни собой без остатка — резко дёргается в ней, как автомобильный движок на холостом ходу, когда ее лицо приобретает безразличный вид и бледновато-жёлтый оттенок; парень выходит из неё вместе с густой кровью с разорванных влагалищных стенок. Он смотрит на её безобразно, неестественно изломанное тело, и совесть его молчит, вместо того, чтобы осуждать и упрекать за содеянное. Она переводит блёклый взгляд на насильника, и вновь напоминает себе, что скулы у него, немного вдавленные в лицо, как у чёрта, и сам он чёрт; и совести у этого чёрта отродясь не было. Энние не видит его члена, но предполагает, что сквозь плоть проходят электрические провода-вены, и они бьют током в пятьсот киловольт стенки влагалища; это смертельно, но она живёт. Ей хуево, но она выживет. Энни упирается ладонями в грудь парня, пытаясь замедлить его ход, но сопротивляться полукровке с чистокровным вампиром бесполезно. Слёз, как назло, нет — все резервы и склада организма опустошены Шу, а они нужны, чтобы чувствовать себя ещё живой. Она хочет жить, но надо ли теперь? Лёгкие разрываются с лёгкостью целлофановых пакетов и их можно выскоблить из тела за ненадобностью; можно выскоблить и все остальные органы, оставив только истерзанную, затёртую оболочку. Энние и так на добрую половину труп. И ей адски больно; и горло — это такая хуйня, по сути. — Тебе понравилось Санторини, ещё хочешь? Энни не отвечает, имеет права не отвечать. Энни пахнет кровью и для подтверждения сего факта не нужно идти за антибиотиками. Больше никуда не нужно идти...