Дефектная игрушка

Энни буквально выдавливает своё тело, как зубную пасту из вздутого тюбика, только из кокона верёвки. Её ногти и подушечки пальцев стесываются до мяса от слишком тесного взаимодействия с крепкими, хитросплетёнными узлами, а тело покрывается ало-кровавыми полосами железнодорожных рельс; по крайней мере, она чувствует себя так, будто по ней прошлись товарные поезда. Когда её ноги касаются твёрдой поверхности, она даже поначалу не может поверить своей удаче, которая целует её в босые пятки, вжимающиеся в камень; она стоит на полу и кривит губы в нервной усмешке. Её тело едва подрагивает, она ещё не может справиться с той физической и моральной нагрузкой, что до сих пор бьёт её ударными барабанными палочками по окоченелым внутренностям. Должна уже была привыкнуть за час, проведённых в паутине паука-птицееда;, но если голова не смирилась с выпавшей по судьбе чёрной картой, то тело и подавно — она всё ещё не может унять дрожи в коленях и переулках мозга. Это землетрясение с ней надолго. Из подвала Энни уходит абсолютно голой, только кровь прикрывает ее, как дизайнерское яркое платье, а обернуться верёвкой то же самое, что снова загнать себя в ночной кошмар. Пальцами она буквально «затыкает» рану на шее, хотя багровое вино холодным гейзером прорывается сквозь баррикаду. Она еще минут пятнадцать сидит на полу и восстанавливает силы, ушедшие реками крови на тот самый пол, а затем телепортируется в свою комнату. Энни умывается, одевается, приводя себя в прежнее состояние, если только не считать перевязанную шею. Чёртов Шу. Думать о дьяволе в грациозной, изящной упаковке человека совсем не хочется. Куда больше хочется восстановить свои энергетические силы, рухнувшие электростанциями внутри, и вгрызться зубами в огромный шматок говядины. И в горло Шу.

***

— Я даже не знаю, поздравить тебя или пожалеть, — Шу наклоняется над ухом Энни в столовой, пока еще все не собрались. — То ли ты спасла себя от смерти, то ли обрекла на мучения. Я подарил тебе шанс стать ангелом на небесах или в аду, но ты пренебрегла моим подарком, — улыбка на его губах какая-то ломаная, искажённая и совершенно неприятна взгляду. Тянущийся, как канцелярская резинка, монолог Шу никто не слушает, в их сторону вообще стараются не смотреть, потому что это может быть фатально. Ему внимает только Энни, если она не будет этого делать, то клыки ввинтятся анкерными болтами в её затылок или ключицу при немногочисленных свидетелях, которые воспримут смерть не вписывающегося в традиционную семью вампира с радостью. Все. Кроме Ады. — Презираешь меня? — она считает вопрос довольно безобидным, чтобы озвучить его. — Понимаешь, я не принимаю чужих, да и обращенных, к тому же убивать тебя третий раз как-то по-идиотски, — разложив всю суть по теории Фрейда, старший Сакамаки отпивает немного горького кофе из своей чашки. Шу отвечает на её вопрос спокойно, но с рвотным сарказмом, и Энни удивляет такой вид его благосклонности. Но это до поры до времени; ведь всё хорошее когда-то заканчивается. — Разве три раза? — Да. — Я не помню. «Полная амнезия.» — вспоминает она свой диагноз. — Не удивительно, хотя умереть и снова вернутся к жизни с чистого листа, наверное, интересно, — на его лице она не замечает ни тени мечтательности, только его наушники и плеер, вросший в белую кожу шеи. Воистину дьявол. — Как ты вообще попала к нам? — Карл-Хаинц отправил меня сюда, чтобы я всегда была рядом с ним. Ты разве не понял? Я сплю с ним, как спала с другими богатыми мужчинами, — произнесла она так, как будто считала это нормой кувыркаться с мужчинами за деньги. — Значит, ты шлюха? — без какого-либо стеснения, спросил вампир, и немного огорчился, хотя чего переживать, если это его жертва. — Что? — он чувствовал, как она начала закипать и рассмеялася. Она выглядела полной идиоткой в глазах присутствующих, но смех не давал ей даже продохнуть и вобрать в грудную клетку больше воздуха. Это был удушающий смех, граничащий с истерией, и такой громкий, что даже Субаро обратил свой скучающий взгляд на Энни. — Я привык называть все вещи своими именами, — наконец, Шу ответил, когда ее веселость сменилась на привычную строгость. — А что если я тебя куплю? — парень не стал ждать, пока она ответит, каким-нибудь колким замечанием и первый предложил ей продаться. Вот теперь-то её глаза загорелись неподдельным огнём интереса. Девушка даже не пыталась скрыть свою жадность перед цветными бумажками и открыла рот, когда он доставал из кошелька несколько тысяч евро. — Если бы ты была обычной девушкой, а не продажной шкурой, ты бы была бесценна, — он протянул ей деньги, которые она тут же спрятала в свою сумочку-клатч. — Завтра уедем из этой беспросветной ямы. Здесь слишком много всех. Кстати, как ты выпуталась? — Развязала узел. — Амфорный? — Какой был. — Нужно тебе было руку сломать перед ночным испытанием, — с этими словами он покидает Энни. Покидает на неопределённый срок, она не может быть точно уверена, что он не вернётся, чтобы повторить «тест» для нее, не зря ведь он купил ее так просто; она лишь надеется, что следующий «тест» не будет сугубо Фрейдовским.

***

Ветер, проходящий по шее острым лезвием ножа, залезает под классическую белую рубашку и режет кожу на лопатках. Шу смотрит на зацементированный грядой облаков горизонт и думает, почему бы ему не зарезать сегодня продажную девчонку-вампира. Почему бы? У него всегда есть с собой нож, в его голове всегда есть холодный расчёт, в его крови всегда есть куски необработанной стали. Нужно только найти Энни и приволочь её за шкирку на другой конец города. Но Шу по натуре эгоист и ублюдок, он хочет поиграть с ней; он считает, что для начала должен удовлетворить своё любопытство и свои потребности. Ему мало ночной игры, которую он, к слову, и не видел, ему хочется больше… Старший Сакамаки полагает, что ему стоит дать девочке определиться с дальнейшим выбором самостоятельно, но с совершенно другой стороны. Всё равно в конечном итоге, сквозь дыру в её груди будет гулять ветер. Шу просто побудет чуть-чуть Богом и продлит её жизнь на пару дней. — Игра началась, Энни.