Мужские истории

Какая странная штука - жизнь. Вокруг постоянно что-то происходит. Одни люди что-то придумывают, исследуют, изучают. Другие воюют, подрывают поезда и самолеты, воруют и насилуют. Странно это… Ведь и у тех, и других были, наверное, любящие родители. Братья и сестры. Жены, дети… А вот теперь одни отнимают жизнь и другие ее спасают. Ой! Приветы! Вообще, в туалет стучаться принято, если даже дверь приоткрыта. Почему мне такие мысли пришли? Просто у нас кончилась туалетная бумага, и Вован положил вместо нее пачку старых газет. Ну да… Бумагу забыл купить именно я, но, если честно, я уже наизусть знаю состав освежителя воздуха и адреса и телефоны всех производителей туалетной бумаги. А тут вдруг столько информации! И это я прочитал только клочок от газеты. - Макс, твою ж мать… Сколько можно срать? На работу опоздаешь, - это пришел с работы Вован. Он работает сутки-трое и всегда возвращается домой в дурном настроении. Я тоже работаю, и угадайте кем? Нет, не парикмахером. И не стригу я овец! Вот кто такой умный такое сказал? Эх вы… узко мыслите. Я работаю на почте. Печкиным. Первое время мне эта работа не нравилась. Я привык ездить везде на машине и давать всем поручения. А тут ты возишь тележку с газетами. И посылают все тебя: и операторы, с которыми ты работаешь, и клиенты, которым ты доставляешь газеты к утреннему толчку. - Максик, Яблоневая твоя? - спрашивает меня Нонка. - Моя, а чо? - я сладко зеваю и хлюпаю горячий кофе. - Поздравляю. У тебя на участке Климачев, - радостно сообщает мне Нонка. - И чо? - не разделяю я ее радости. - Ты не знаешь Климачева? Хм… тогда слушай, - Нонка подсаживается ко мне за столик и тырит у меня из пакета пряник, - это старый, противный, выживший из ума коммунист. - И чо? - я завязываю пакет с пряниками резинкой и прячу его в сумку. - Девочки к нему боятся ходить. Он извращенец. Понимаешь, о чем я? - Нонка мигает мне глазом. - По-моему, нашим девочкам это должно нравиться, - подмигиваю я бабе Шуре и тете Кате. Я сначала думал, что баба Шура старше тети Кати лет на десять, но оказалось, что они одногодки. Просто баба Шура всю жизнь проработала на заводе, а тетя Катя была женой военного и никогда не работала. - Он не в моем вкусе, - хмыкает баба Шура, - да и на кой мне его сморщенный перчик? Тетя Катя с нами общается редко. По-моему, она нас всех презирает. Или у нее по жизни такое недовольное лицо. Когда же разговор заходит про секс, тетя Катя покрывается красными пятнами и делает радио погромче. Во, прям как сейчас. - Так чо там с коммунистом? - спрашиваю я и громко чихаю. - Будь здоров, Максик, - Нонка вынимает из моей сумки пакетик с пряниками и зачерпывает из него целую горсть маленьких, сладеньких и лично моих пряничков, - так вот… Он этот, как его… Любитель раздеваться прилюдно. - А-а-а… Нудист? - догадываюсь я. - Ну, почти. Вообще, это как-то по-другому называется. Так вот. Газета «Красная Правда» должна быть ему доставлена ровно в восемь ноль-ноль. Иначе он всем мозг вынет. Так что сначала на Яблоневую, а потом все остальное. Яблоневая аллея - это самая отдаленная улица моего участка, и именно на нее я всегда хожу в последнюю очередь, уже с пустой телегой. Но к совету Нонки пришлось прислушаться. Вот знаете, кого больше всего ненавидят почтальоны? Не, не собак. Горсвет и ЖЭК. Знаете почему? За экономию. Вот представьте. Зима, полвосьмого утра, а экономный Горсвет уже вырубил фонари на улице. Но это не самое страшное. ЖЭК решил сэкономить на реагентах и на дворниках. И вот результат: после обильного снега наступила оттепель, потом подмораживает и снова снег и оттепель. А дорожки никто не чистил все это время, и в результате они похожи на каток, который резко решили переделать в бассейн. Несколько метров от почты я еще старался обходить лужи, но, переходя дорогу, я наступил не просто в лужу, а в целое озеро грязной воды, и в моих кроссовках сразу начало неприятно хлюпать. В общем, до Яблоневой аллеи я дошел мокрым по… ну, вам чуть выше колена будет. Я долго пытался открыть заевший кодовый замок, кашляя и громко шмыгая соплями. Припарковав тележку на первом этаже и взяв из нее «Красную Правду», я потопал на седьмой этаж пешком, так как на дверях лифта висела веселая табличка: «Лифт болеет. Просьба по пустякам не вызывать». Дверь квартиры номер сто семьдесят пять была открыта, но я ради приличия постучал костяшками пальцев по деревяшке. - Кто? - услышал я голос из недр квартиры. - Почта! - пискнул я. Видимо, болезнь решила, что, наградив меня шикарными зелеными соплями, можно забрать голос. - Заходи, - скомандовал мне Климачев. Я смело зашел в квартиру и пошел на голос, в сторону кухни. На табуретке сидел жилистый старикан с грязной редкой бородкой, в майке-алкоголичке и без трусов. Как вы, наверное, уже заметили, мне нравятся взрослые мужчины без нижнего белья. У меня они вызывают эротические фантазии и легкое возбуждение. Особенно если это мускулистые азиаты с длинными черными волосами и такими нежными руками… М-м-м… Ой! О чем это я? Ах, да… Климачев. Видимо, у меня иммунитет на коммунистов без нижнего белья. Вот ни капельки возбуждения от вида длинной мошонки и сморщенного члена, свисающих с табуретки. Я остановился в коридоре и замер, забыв даже про соплю, которая в это время вылетела из моего носа. Климачев тоже замер, удивленно приподняв брови. Если б эту немую сцену описывал Гоголь, то он написал бы так: «Увидев на пороге столовой вьюношу со свежей газетой в руках и переливающейся в свете лампы соплей, свисающей из курносого носа, статский советник Климачев удивился до крайности, отчего замер на месте, прикрыв срам рукой». - А Шурка где? - первым пришел в себя Климачев. - Я за нее, - прошипел я. - А с голосом чего? И тут я неожиданно выдал фразу, после которой стал для Климачева лучшим другом: - Да суки капиталисты, дорожки совсем не чистят. Я вплавь до вас добирался. - Во-о-от… - глубокомысленно поднял палец Климачев, - при коммунистах как было? Закидают они все песком с солью, и ходишь спокойно. А сейчас сыпят каким-то реагентом, от которого кирзовые армейские сапоги растворяются. У меня они еще с советских времен остались. Клади газету на стол. Может, тебе чайку налить? Настоящего индийского. Я в свое время на складе армейском работал. Так у меня в заначке несколько пачек осталось. - Не, спасибо, - просипел я, - мне еще остальным товарищам нужно газеты и журналы доставить. После этого случая вся почта удивлялась, отчего это от Климачева за все месяцы, что я работаю, ни одной жалобы. А все просто: я просто нашел с ним общий язык. Дружба против целого строя, согласитесь, сильно сближает. На эту субботу у нас с Женькой были планы, типа потусить где-нибудь, вкусно пожрать и, конечно, закончить все это бурным… глубоким сном. Увидев мои красные глаза и распухший от соплей нос и услышав сиплый голос, Женька вздохнул и сказал, что тусить я сегодня буду исключительно в кровати. Я радостно согласился, но он сдвинул брови, и я сразу понял, что не так его понял. - Жень… Женька! Чо ты мне дал эту кислятину горячую? - я лежу в кровати с шарфом на шее и красной мордой после эвкалиптовой ингаляции. - Пей. Это клюква. Там витаминов много, - отзывается с кухни Женька. - А можно, чтоб там еще печеньки были? - громко ворчу я. - Пей клюкву. Через час ужинать будем. Сладкое после ужина. - Так и скажи, что забыл мне печеньки купить, - ворчу я и хлюпаю из чашки клюквенный морс. Рад ли я, что мы снова вместе? А как вы думаете? Все это время, пока я жил вдалеке от Женьки, я страшно хотел домой. Не спрашивайте, что произошло между нами. Просто не хочу вспоминать. Давайте я лучше расскажу, как мы помирились. Хотите? Это случилось пару недель назад. До этого момента несколько недель я был неприступный, как стена. Молчал на него и вот так молча слушал и пожирал разные вкусности за его счет. Но с гордой мордой. В один прекрасный день, а вернее вечер, возвращаюсь я, значит, со дня рождения нашей сотрудницы. Помню, что я пел песни и танцевал со всеми дамами нашего коллектива. Из мужиков у нас только ночной оператор Серега, но он то ли в завязке, то ли торпедоносец, не знаю. Но он не пьет вообще. Поэтому и не поет, и не танцует. Из-за этого всю любовь и водку на день рождения получил я. Время было позднее, на улице почти никого не было. Только я и Горшок в моих наушниках. Мы с ним как раз допевали «Мертвого анархиста», когда я увидел перед собой темный силуэт. - Епта, - выдал я, покачнувшись. - Не угадал, - Женька вытащил из моих ушей наушники, - удели мне несколько минут. Нам нужно серьезно поговорить. Вот вроде умный взрослый человек, а не знает, что с пьяным мной вести серьезные разговоры нельзя. В этот момент во мне буянил националист в обнимку с гомофобом. Страшная компашка, я вам скажу. Нам троим было трудно сконцентрироваться на разговоре, но последнюю Женькину фразу услышали сразу все: - …начать встречаться. А когда ты сам решишь, то мы можем снова жить вместе. На этом месте мы гордо выпятили мою грудь и поперли на Женьку со словами… Нет. Давайте то, что я тогда говорил, переведу на литературный язык: - Ты, лицо нерусской национальности с небольшим разрезом глаз! Я не позволю тебе больше играть моими чувствами. Я не силиконовая дама, с помощью которой ты можешь справлять свои физиологические потребности. Я живой человек и не тряпка, которую стелят на кровать. После последнего уверенного: «Ебись рукой!» - я неожиданно для себя получил плюху в ухо и улетел в сугроб. - Макс, ты не ушибся? Прости меня, Макс! Давай помогу встать. Вообще, в этот момент я и сам пытался подняться, но ноги скользили по замерзшему снегу, да еще и давали о себе знать боевые сто грамм «на посошок». Женька честно пытался поднять мою пьяную тушку, схватив за плечи куртки. В результате я выскользнул из куртки и снова сел в сугроб уже без нее. Без куртки меня поднять оказалось легче. Женька засунул меня в нее обратно и повел в машину, которую, видимо, взял напрокат. В машине, пытаясь меня привести в чувства, Женька неосторожно приблизил ко мне свое лицо. Националист после оплеухи уснул, а вот гомофоб нет. Он не совсем правильно понял Женькины действия и резким движением руки разбил ему нос. И главное, тут же вырубился. Оставшись один, я немного протрезвел, и мне стало жалко Женьку, который пытался нашарить рукой в бардачке салфетки. - Жень… Женька… ты такой теплый. Блин… Там на штанах молния полетела… Ага… Не торопись только. Я соскучился… Сильно… В общем, салфетки нам пригодились не только для носа. А вообще… Когда со мной не было Женьки, моя жизнь была похожа на замерзший сугроб на дороге в плевках грязи от проезжающих машин. Когда Женька меня нашел и приехал ко мне, пошел снег, а в тот момент, когда я понял, что все еще можно поправить, моя жизнь превратилась в сугроб из чистого, мягкого белого снега, который сверкает на солнце. Я скучал по свежему снегу и по солнцу, отражающемуся в узких азиатских глазах моего Женьки.