We No Who U R

Ламаник глядит на меня без особого интереса. Вид у него скучающий и расслабленный. В самом деле, что тут занимательного: всего-навсего четверо здоровых парней пробуют твоего брата в роли боксёрской груши. По твоему же, что примечательно, приказу. Если задуматься, я до сих пор не знаю, почему он ненавидит меня так сильно. Не знаю его мотивов и первопричин. Не знаю, почему он такой. Даже думать об этом не хочу: понял, что нормальной семьи у нас с Ламаником не выйдет, уже в шестом классе. Помню: это наш двенадцатый день рождения, и одним сильным толчком в спину брат спускает меня с лестницы. А чуть позже, сидя у моей больничной койки и держа меня за руку, растягивает губы вымораживающей стылой улыбкой — кажется, я ни разу не видел, чтобы он улыбался иначе, — и признаётся: — Жаль, что не насмерть. А потом добавляет, коснувшись моей щеки холодными пальцами: — Это будет нашей маленькой тайной, верно? В тринадцать лет меня ждёт ванна, полная ледяной воды, и три с половиной минуты времени — ровно столько я должен продержаться на глубине. Не то чтобы у меня был выбор. Когда всё заканчивается, Ламаник сам относит меня в постель и кутает в тёплое одеяло. Он улыбается мне, но к этому времени я уже умею видеть за его улыбкой истинные эмоции. Такие, как разочарование. Сожаление. Много чего ещё. Помню, как говорю ему: — Может, в следующий раз. И он кивает, рассеянно гладя меня по волосам. В четырнадцать едва не сгорает дом нашего прадяди, где мы гостим на летних каникулах. В пятнадцать Ламаник приносит бутылку дрянного бурбона и россыпь круглых синих таблеток. Я смотрю брату в глаза и думаю, что меня, наверное, стошнит ему на ботинки, а он рассвирепеет так, что в лучшем случае сломает мне пару рёбер. Мысль об этом должна ввергать в ужас, но почему-то только смешит. Я хохочу, как припадочный, до хрипоты, в то время как Ламаник держит моё лицо в ладонях и всё пытается зацепить мой расфокусированный взгляд. Чтобы привести в чувство, ему приходится ударить меня по лицу. Боль отрезвляет. Отчасти. — Дело не в том, что происходит у нас с тобой. Наши отношения тут ни при чём, — негромко произносит он и вкладывает мне в руку папину опасную бритву. — Просто так надо. Тебя не должно быть, Диппер. Так будет лучше для нас всех, понимаешь? Я понимаю. Понимаю, правда — в голове плывёт, и каждое его слово кажется мне истиной в последней инстанции. На прощание он легко, почти ласково целует меня в лоб.

***

Я не помню, что было дальше. Помню отрывки — как шёл из дома, не желая портить любимый мамин ковёр, и душные и пряные запахи трав, игольчатое покрывало хвойных ветвей. И худое скуластое лицо. Глаза — жёлтые, как живица, акация, лихорадка. И тонкий зло искривлённый рот, и чью-то яростную перебранку, и касания мягких рук. Я прихожу в себя на следующее утро в чужой постели. Голова болит нестерпимо. Сил едва ли хватает на то, чтобы сесть на кровати. Меня мутит; в висках бьёт набат, а ноющие запястья оказываются плотно и туго перебинтованы. У подножия кровати прямо на полу обнаруживается парень. На вид едва ли старше двадцати. Высокий и худощавый, с ссадиной на скуле, он жуть как похож на человека из вчерашних видений. Только глаза у него другие — ярко-синие. Васильки, лазурит и ясное, без единого облачка августовское небо. Почти как у Ламаника. Только в сотню раз теплее. Он говорит, что его зовут Уилл Сайфер, что они с братом приехали в город пару дней назад и что здесь, в их доме, я в безопасности (врёт, но какая разница). — Билл нашёл тебя на опушке леса, — Уилл улыбается мне кротко и ласково и протягивает стакан воды. — Ты был без сознания и истекал кровью. У него в глазах читается ряд невысказанных вопросов, только я совсем не хочу отвечать. Стремясь хоть как-то перевести тему, киваю на его разбитую скулу и интересуюсь: — Кто тебя так? — О, ерунда. Не забивай голову, — Уилл тихо смеётся и касается едва поджившей ссадины. — Мой брат иногда бывает несколько… несдержан. Мы немного повздорили, вот и всё. Эта его улыбка в точности как у Ламаника — натянутая и неискренняя с северными морями внутри. Ближе к вечеру Уилл отвозит меня домой. Родители, как я уже привык за последние два года, снова в отъезде, и меня некому дожидаться, кроме брата-близнеца. Сейчас мне ничуть не страшно. Я справился — значит, у меня в запасе ещё целый год. Двумя днями спустя, меняя бинты на моих запястьях, Ламаник спрашивает как бы между делом: — Тот парень, который подвёз тебя до дома… кто это был? Я отвечаю просто потому, что не вижу смысла скрывать правду. Ламаник кивает, старательно делая вид, будто ему всё равно; и я не менее старательно притворяюсь, будто его напускное безразличие способно меня обмануть.

***

Билл находит меня спустя неделю. За это время мы виделись с Уиллом трижды; в последнюю нашу встречу предыдущим вечером он был ещё тише обычного. Прятал взгляд за опущенными ресницами и без конца поправлял у своего свитера высокий ворот, полностью закрывающий шею. Я не задавал ему лишних вопросов. В конце концов, он тоже был достаточно тактичен, чтобы не спрашивать, что же произошло той ночью в лесу. Что до Билла — за ту неделю мне так и не удалось встретиться с ним лично, хоть поначалу я и ловил себя на мысли, что отыскать этого парня и поблагодарить: за то, что вытащил и помог, догадавшись не вызывать ни скорую, ни копов. Тем не менее, не узнать Билла невозможно: его сходство с братом бросилось бы в глаза любому. Они похожи даже больше, чем мы с Ламаником. Вот только впечатлиться этим удивительным фактом я не успеваю — меня сгребают за ворот толстовки и с силой впечатывают спиной в кирпичную стену. — Слушай меня очень внимательно, парень. Объясняю всего один раз, — Билл скалится, наклоняясь совсем близком к моему лицу. — С этого момента духу твоего не будет рядом с Уиллом. Ещё хоть раз увижу с ним рядом тебя или твоего брата… Лихорадка в его глазах густая и горячая. От него крепко пахнет куревом; его колено у меня между ног здорово отвлекает от общего смысла угроз. — И что тогда? — неловко дёргаюсь в его хватке, при этом проехавшись пахом по выставленному бедру. — Дай угадаю: я пожалею, что не истёк тогда кровью в лесу? Да брось. Чтоб ты знал, твой брат уже большой мальчик и может сам решать, с кем ему общаться, а с кем нет. А лично я за Ламаника не в ответе. Хочешь что-то передать — скажи об этом ему самому. — Нерационально и скучно, — он фыркает. — У меня есть идея получше, Сосновое Деревце. — Сосновое Деревце? — У тебя самая идиотская фамилия на свете, ты ведь в курсе. Я не отвечаю. И Билл, сощурив глаза, вдруг перехватывает мои запястья и, сжав их вместе в одной ладони, сводит у меня над головой. Рукава толстовки под его пальцами сползают ниже, оголяя длинные багровые полосы. Билл окидывает их мимолётным взглядом и комментирует, недобро дрогнув краешком рта: — А фантазия у твоего брата так себе. — Я сам. — Скрывать мне нечего. Я ведь правда сделал это сам. Своими руками, а прочее ему знать необязательно. Но Билл в ответ только заходится хохотом — гортанным и резким. Жутким до мороза по коже. Догадался, значит?.. Я храбрюсь из чистого упрямства, но мне, если быть честным, до одурения страшно. За эту неделю я успел узнать о нём, пускай даже оговорками и урывками, достаточно много, чтобы не оставаться хладнокровным. Навешиваю на лицо скучающую, в духе Ламаника, улыбку, хотя тело будто немеет, а в горле пересыхает окончательно. В Билле есть что-то такое, что бросается в глаза и кричит на все лады: его действительно следует бояться. Другое дело, что в своей жизни я боялся так долго, что попросту устал выставлять это напоказ. Он прижимается ко мне теснее и выдыхает на ухо, касаясь его жарким дыханием и запахом табака: — Как скажешь, малой. В любом случае, это должно сработать. — О чём ты, твою мать… — Я не собираюсь говорить с Ламаником Пайнсом, Сосенка, — его голос, звучащий негромко и хрипло, душно царапает слух приглушённым смешком. — Всё, что нужно, ты передашь ему сам. Он опускает голову и тычется носом мне в шею. С шумом втягивает воздух, заставив меня раздражённо поморщиться. Ну, и какого чёрта тут происходит? Когда его язык проводит длинную влажную полосу вверх по моему горлу, я уже почти к этому готов. Он облизывает снова — широко и протяжно. Проходится губами, не целуя, по адамову яблоку, оттягивает ворот толстовки и очерчивает острым кончиком языка лунку между ключицами. Он всё ещё крепко держит меня, не позволяя отстраниться. Закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на тактильном восприятии. Я боюсь этого парня до дрожи в коленках, но то, что он делает, почему-то не вызывает ни толики страха. Я попросту не нахожу в этом сексуального подтекста. Его движения механические, сухие. Как по заведённой программе. Можно подумать, он намеренно удерживает себя в жёстких рамках и оттого теряет всякое подобие чувственности. Ощущения от его касаний странные. Непривычные и неправильные, совсем непохожие на то, что я чувствовал, когда то же самое со мной пытался сделать, просто интереса ради, мой брат. В отличие от того, что делал Ламаник, действия Билла поначалу не кажутся неприятными. Скорее… наоборот. Сухое скольжение губ по коже быстро перерастает в россыпь острых жалящих поцелуев. Билл несильно прикусывает кожу возле ключицы, и я вздрагиваю под ним, впервые не сдержав удивлённого вздоха. Он всё ещё стоит между моих разведённых ног, чтобы я не сумел свести колени. Подавшись вперёд, Билл упирается бедром о мой пах. Не знаю, на что он надеется. Я всё ещё мыслю вполне здраво и не собираюсь ему отвечать. Вместо этого продолжаю стоять с закрытыми глазами и молча жду, когда ему надоест меня доставать. Опыт общения с Ламаником подсказывает: сопротивляться бессмысленно и даже опасно. Не трахнет же он меня, в конце-то концов. Мне нет даже шестнадцати. Этот парень, может, и псих, но на совсем непроходимого идиота не тянет. Вопреки всем надеждам, моё безучастие бесит его до крайности. Тяжелое, тянущее внизу живота, пусть даже против воли, удовольствие сменяется болью, резкой и неожиданной. Он кусает меня в шею; язык тут же обводит, зализывая, место укуса, но легче от этого не становится. Краем разума успеваю поймать мысль: теперь это, по крайней мере, обретает странное подобие смысла. Смысла уродливого и неправильного, но. Лучше, чем ничего. Он снова впивается зубами чуть выше плеча. Дьявол, это действительно больно. Не сдержавшись, издаю тихий стон. Его острые зубы раздирают кожу — уверен, что до крови; почувствовав, как я рефлекторно рванулся в сторону, он сжимает пальцы на моих запястьях крепче, и всё ещё саднящие следы от порезов словно жжёт огнём. — Прекрати! — почти неспособный пошевелиться, пытаюсь пнуть его и тут же оказываюсь развёрнутым к стене лицом. Билл тянет меня за волосы и впечатывает, раздирая скулу, в кирпичную кладку. От боли я шиплю что-то весьма нелицеприятное и тут же понимаю, что его член, уже твёрдый, недвусмысленно упирается мне в задницу. Он снова кусает мою шею и замирает, не отпуская несколько мучительных долгих секунд. Через боль чувствую его ладонь у себя на бедре, но понятия не имею, что сказать и как поступить, чтобы он оставил меня в покое. Удовольствия и интереса больше нет и в помине. Теперь мне просто противно. Тошно. Да что я ему сделал? Я ведь не в ответе за действия Ламаника. Я не в ответе за действия Уилла. Я даже за свою собственную жизнь не в ответе, так какого, блядь, чёрта они все от меня хотят? Новый поцелуй под ухом, быстро сменившийся очередным острым и глубоким укусом, заставляет крупно вздрогнуть. С отвращением понимаю, что глаза щиплет и предательски увлажняются ресницы. Слабак. Меня зажимает у стены какой-то ублюдок, а я вместо того, чтобы дать отпор, молча подставляюсь и заливаюсь слезами. И дело не в боли. Мне обидно и мерзко. Злюсь на самого себя так, что едва могу дышать. Кажется, Ламаник прав на мой счёт. Я жалок. Просто ошибка в расчётах. К дьяволу всё. Ладонь Билла накрывает мой член сквозь джинсовую ткань. Вероятно, мне в самом деле следовало подохнуть ещё тогда — от рук брата в свой двенадцатый день рождения. К дьяволу. — Так ты для этого меня спас? — я не уверен, что он меня слышит, но всё равно говорю это. Просто потому, что молчать и бездействовать больше нет сил. — Чтобы отыметь у стены в грязной подворотне? — Не нравится здесь — можем снять номер в отеле, — смеётся он и длинно, горячо облизывает саднящее место укуса. — Идея-то недурна. — Попробуй. Сядешь основательно и надолго. — Сильно сомневаюсь, Сосенка. — Мне пятнадцать. Раз так сильно тянет использовать меня как мальчика для битья, потерпи хотя бы год. А пока — сделай милость, — я и сам не замечаю, как начинаю говорить громче, звенящим от слёз и нелепой, обжигающей изнутри абсурдной злости голосом, — решай свои проблемы с Ламаником без меня. Он не спешит меня отпускать, но руку с ширинки, как ни странно, убирает почти сразу. Его губы в последний раз проходятся по моей шее; а потом Сайфер разжимает сильную хватку и, скрестив руки на груди, всё-таки делает шаг назад. — О, так вот в чём твоя главная проблема? В возрасте? — Не смешно. — Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть ему в глаза. Меня всё ещё трясёт; обнимаю себя за плечи, надеясь унять дрожь, но от этого жеста, кажется, начинаю выглядеть ещё более жалко. Нестерпимо хочется дать ему по роже. Шею, зацелованную и искусанную, жжёт огнём. — Верно. Ни черта не смешно, — голос Билла, до этого насмешливый, вдруг продирает льдом. — А если твой брат не оставит Уилла в покое, будет ещё несмешнее. У него точно проблемы с причинно-следственной связью. У него вообще проблемы. В целом. Хоть в чём-то мы похожи. — Круто. Сам Уилл, значит, никак не может справиться с пятнадцатилетним подростком. А тебе не приходило в голову, что он, возможно, просто хочет общаться с Ламаником и дальше? Слушай, — мои колени всё ещё дрожат. Наплевав на всё, усаживаюсь прямо на край бордюра, — я понятия не имею, что связывает моего брата с твоим. Не знаю и знать не хочу. Это их личное дело, я тут ни при чём. И потом, — я поднимаю на Сайфера взгляд и вдруг осознаю, что больше не злюсь на него. У меня попросту не остаётся сил, чтобы растрачивать их на негатив, так что заканчиваю тихо и очень спокойно: — угрожая мне, ты ничего не добьёшься. Мой брат меня ненавидит. На дух не переносит, понимаешь? Убьёшь меня — считай, просто сделаешь всю грязную работу за него. Сайфер в ответ заходится смехом, лающим и чуть хриплым, и лезет в карман джинсов, откуда извлекает мятую пачку сигарет. — Если ты действительно в это веришь, то ты, Сосенка — идиот. Даже больший, чем кажешься. Молчу, продолжая наблюдать за ним. И чем дольше смотрю, тем больше вижу его различий с Уиллом. Светлые, почти белые волосы чуть длиннее и пострижены неровно. Можно подумать, его парикмахер страдает тремором. На шее, уходя под футболку, виден тонкий белёсый шрам. Он почти так же худ, как Уилл, но если мой друг при этом ухитряется сохранять определённое изящество, то у Билла вид просто-напросто больной. Ну, хоть у кого-то оболочка не расходится с содержанием. — Решил, что я собираюсь тебя убить? И с чего вдруг такие выводы? — Все эти угрозы, — я ухмыляюсь, — были весьма прозрачны. — Да ты параноик, парень, — он ненадолго замолкает, чтобы поджечь кончик зажатой в зубах сигареты. После этого затягивается и вопросительно протягивает мне пачку. Качаю головой. Курю я крайне редко. Пробовал всего три или четыре раза и уж точно не собираюсь устраивать дружеские перекуры с этим психом. И, на минуточку, моим почти-что-насильником — здорово, да? — Я, представь себе, не убийца. Но если речь пойдёт об Уилле, в стороне не останусь. После этих его слов, сказанных слишком легко и непринуждённо, я чувствую себя вконец измотанным. Настолько, что не нахожу сил даже на последовательное удивление. — Так. Предположим. А я-то тут каким боком замешан? — Вполне себе прямым, — Билл щерится неприятной улыбкой и, затянувшись, выпускает дым изо рта тонкой витиеватой струйкой. — Ламаник больше не тронет Уилла. Мне плевать, что этот шкет ещё недавно пешком под стол ходил. И на тебя плевать. Разберёмся по справедливости. Всё, что он сделает с моим братом, отразится на тебе. В той же степени. Веришь? Я верю. Не смог бы не поверить, даже если бы захотел. Уж больно колючим, насквозь продирающим кажется сейчас его взгляд. Такой не подделать. Да и что может быть красноречивее руки на члене? К горлу вновь подкатывает тошнота. Я подтягиваю колени к груди и, упёршись в них лбом, спрашиваю чуть севшим голосом: — И с какого перепугу ты так настойчиво лезешь в его жизнь? Билл молчит какое-то время, прежде чем ответить. То ли доканчивает сигарету, то ли просто размышляет над объяснением. Когда он начинает, в его тоне звучат уже знакомые мне ироничные нотки. — Видишь ли, Сосенка: мой братишка всегда был весьма и весьма ведомым. Он не слабак. Но и не лидер. Ни по жизни вообще, ни в отношениях в частности. Уиллу нужна сильная рука. Пастух, если позволишь. — Даже не видя его, я чувствую, что он садится рядом со мной. И всё равно неприязненно вздрагиваю, когда он по-свойски обнимает меня за плечи. — До сих пор я прекрасно справлялся с этой ролью самостоятельно. Этот мелкий пиздюк, — от холода в его тоне пробирает мороз по коже, — твой брат, влез не в своё дело. Ему тут не место. Не место в жизни Уилла, и мне вообще без разницы, какие там у него намерения. Чего бы он ни хотел, я пресеку это на корню. И я, поверь, имею на это полное право. — Право? — ухмыляюсь, натянуто и горько, и поднимаю голову, чтобы посмотреть Сайферу в глаза. Он спятил. Точно спятил, теперь я знаю это наверняка. И чёрт меня разберёт, почему не удерживаюсь от очередного комментария. — На Уилла — возможно. Раз уж он сам не видит в этом проблемы. Но ты пришёл ко мне и угрожаешь непосредственно мне, Билл. Не Уиллу. Не Ламанику. И теперь ты оправдываешь свои поступки каким-то надуманным правом. Но… твою мать, Сайфер. У тебя нет никаких прав на меня. Он стискивает зубы — видно, как на худом лице играют желваки, — и вдруг, резко подавшись вперёд, хватает меня за волосы. Резко дёргает назад, вынудив запрокинуть голову. Я не сдерживаю болезненного вскрика, но уже секунду спустя, прикусив губу, пытаюсь придать лицу максимально отстранённое выражение. Он ничего мне не сделает. Не посмеет. По его же условиям игры я пострадаю, только если пострадает Уилл. Работает ли это в обратную сторону? Неважно. Ламаник будет тем, кто однажды меня убьёт. Никто другой. Я знаю это с двенадцати лет. С тех пор ничего не изменилось. — Кажется, ты не понял расклад, Сосенка, — Билл цедит это мне на ухо, выплёвывая каждое слово отрывисто и желчно. — Я спас твою шкуру, помнишь? Тогда, в лесу. Ты мог подохнуть. Ты должен был подохнуть, и, поверь мне, я слышал каждое слово из того бессвязного бреда, что ты нёс минут двадцать кряду. Ты не принадлежишь себе. Своему брату прежде — да. Мне — тем более. Он бросил тебя помирать, а я вытянул обратно. Твоя жизнь в моей личной собственности. И если я захочу свернуть тебе шею, у меня будут на это все права. Как и на то, чтобы трахнуть тебя, если возникнет такая необходимость. Отодрать во все дыры так, чтобы ты потом неделю ходить не смог. Этот вариант мне даже нравится, знаешь. Я слышал тебя, Диппер Пайнс. Знаю тебя более чем достаточно. Если я захочу — раздвинешь ноги, как послушная шлюшка. И будь уверен: такие, как ты, — он отбрасывает окурок щелчком пальцев и, продолжая больно тянуть меня за волосы, накрывает ладонью искусанное, саднящее от им же поставленных меток горло, — такие, как ты или мой брат всё равно не годятся ни на что иное. И тут его пальцы на моей шее сжимаются, перекрывая доступ к кислороду. Я не успеваю ни ответить, ни вдохнуть, ни даже просто осмыслить его слова — картинка перед глазами расплывается, от невозможности сделать вдох разум моментально накрывает тупая беспросветная паника. Кажется, я пытаюсь оттолкнуть его разом ослабшими руками. Кажется, я слышу его смех — не могу сказать наверняка. Кажется, он целует меня. Прикусывает губу и проникает языком в распахнутый в бесшумном задушенном крике рот. Кажется, его язык горький от табака и слишком, почти нестерпимо горячий. Когда Билл позволяет мне наконец сделать вдох, пара минут уходит на то, чтобы восстановить дыхание и прийти в себя после полуобморочного состояния. Лицо приходится закрыть ладонями — пальцам тут же становится холодно и влажно. Не сразу понимаю, что мои щёки залиты слезами. Вот ведь как. Но теперь мне, по крайней мере, не тошно. Не страшно — тоже. Кажется, мне попросту никак. Не знаю, хорошо это или плохо. Я устал. Я просто хочу, чтобы он ушел. Собственный голос, охрипший и сиплый, кажется мне совсем незнакомым. — Я — плохой рычаг давления на Ламаника, Билл. Не глядя на меня, он поднимается на ноги. Одёргивает рукава куртки, хмыкает и прячет руки в узких карманах брюк. Я уверен, что он не станет мне отвечать. Но он, уходя, всё-таки оборачивается — в шаге от того, чтобы скрыться за поворотом. — Сам-то в это веришь? — спрашивает, склонив голову к плечу. Наверное, читает что-то в моём взгляде — с его лица вдруг исчезает, будто стёртая ластиком, полная издёвки улыбка. — Ну и дурак. Спустя час с небольшим, когда я добираюсь, наконец, до дома, Ламаник смотрит на меня так, что сердце невольно пропускает удар. Но он, как ни странно, молчит — вплоть до самого вечера. Мы ужинаем, не говоря друг другу ни слова, и я делаю вид, будто читаю, хотя на деле ни понимаю смысла ни одной из строк. Все мысли только о том, как бы скорее добраться до кровати и забыться мёртвым сном до самого утра. Ламаник не выдерживает лишь в тот момент, когда я поднимаюсь из-за стола. Он отодвигает тарелку — ужин на ней нетронут — и неестественно ровным тоном спрашивает: — Кто? Я уверен, что эта новость только развеселит его, поэтому отвечаю неохотно и прячу взгляд, отвернувшись к посудомоечной машине. — Билл Сайфер, — намеренно не смотрю на него, но знаю, что от этих слов он застывает, напряжённый, как дикий зверь перед прыжком. — Кажется, ему не очень понравилось, что ты начал общаться с его братом. Пару секунд Ламаник молчит — а когда отвечает, его голос, до неправдоподобности лишённый эмоций, звучит очень глухо. — Он сделал тебе больно? Ничего не говорю и продолжаю складывать посуду в машинку. Не хочу доставлять ему такого удовольствия. Но Ламаник быстро не выдерживает. Он порывисто встаёт на ноги, едва не опрокинув при этом стул, и подходит ко мне со спины. Против воли цепенею — это слишком похоже на то, что было сегодня с Биллом. Я уже готов почувствовать жёсткую хватку в своих волосах, жаркое дыхание на шее и руку на члене, вот только Ламаник делает нечто совсем иное. Его пальцы, успокаивающе холодные, касаются моей шеи. Очерчивают контуры особенно ярких отметин, проводят подушечками по следам укусов. Я опускаю ресницы. В горле почему-то снова встаёт ком из слёз, хотя глаза сухие, а я слишком устал, чтобы исходить на эмоции. — Диппер, — он тихо зовёт меня по имени. И я не выдерживаю. Оборачиваюсь к нему и неловко, слишком нервно пожимаю плечами: — Просто угрожал. Ничего не было. Забудь. — Этого больше не повторится, — крайне серьёзно обещает брат. Вид у него слегка растерянный, и это сбивает с толку. Я уже очень давно не видел его таким. Думаю, он и сам уже забыл, каково это — не прятать все свои эмоции за маской ледяного безразличия. Согласно киваю, хотя не верю ему ни на йоту. Можно подумать, его беспокоит моя безопасность. Можно подумать, его вообще беспокоят какие-либо мои проблемы. — Как скажешь. — Диппер. Он повторяет это снова. Уже настойчивее, твёрже. Словно ему действительно не всё равно — от этой мысли в моей груди ворочается что-то живое, горячее и очень больное. Отхожу от него, зачем-то утираю сухие, без намёка на слёзы, глаза тыльной стороной ладони и отступаю к двери. — Я устал. Спать хочу. Поговорим завтра, ага? — С утра возвращаются родители, — скривив губы, он неприязненно кивает на мою шею. — Спрячь это. Снова киваю, ощущая себя сломанным китайским болванчиком. Он, несомненно, прав. Видеть это им не следует. Тем более что прятать синяки от мамы с папой мне не впервой. Домашнее насилие. Ха! Я мог бы написать об этом целую книгу. Только издавать её, полагаю, пришлось бы посмертно. Его последний вопрос настигает меня у самых дверей. — Так тебе понравилось? Оборачиваюсь. Он смотрит не на меня, а почему-то в пустую выбеленную стену. Руки скрещены на груди, лицо, до боли похожее на моё собственное, снова застыло непроницаемой маской. — Нет, — отвечаю абсолютно честно. — А Уиллу? — Не знаю. Не спрашивал. Какая разница? — пожимает плечами брат. Сейчас он тоже искренен до предела, и я возвращаю ему его сухую натянутую улыбку. — Верно, — говорю я. — Разницы никакой. И, не дожидаясь ответа, выхожу в коридор.

***