We No Who U R

Спустя год я снова встречаю Уилла. Происходит это, как водится по законам жанра, в самый неподходящий из всех неподходящих моментов. Четыре часа утра застают меня под холодным душем. Меня трясёт — то ли от очередной бессонной ночи и ледяной воды, то ли из-за того, как неправильно и остро мешаются ощущения от поспешной порывистой дрочки с воспоминаниями. Воспоминаниями весьма неприятного, кстати, толка. Вжимаюсь лбом в кафельную плитку и стараюсь двигать кулаком быстрее. Представляю так ярко, словно это было вчера: кирпичную кладку перед лицом и горячую ладонь на бедре. Язык влажно проходится по открытой шее. От горячечного жара во взгляде всё внутри плавится и льётся по мышцам усталой тяжестью. Пальцы с бедра перемещаются на член. Он кусает меня в плечо. Оставленные им следы зажили давно — тринадцать месяцев назад. Всё ушло тринадцать месяцев назад. Он исчез тринадцать месяцев назад. Мне не то чтобы совсем плевать, однако я искренне рад тому, что он сейчас где-то — только не здесь. Не видел больше ни его, ни Уилла. Точнее, Уилла-то видел: относительно недавно на улице и за полгода до этого — в очереди на соседнюю кассу местного супермаркета. Только подойти не решился. Не был уверен, что он захочет со мной говорить. Может, я серьёзно заблуждался на его счёт, вот только выяснять это у меня не находилось никакого желания. Какое бы дерьмо (можно подумать, у нас дела обстоят лучше) ни творилось в их с Биллом семье, это не моё дело. Общения с Сайферами в качестве бесценного опыта я и без того нахватался уже на десяток лет вперёд. Задрало. Со своими проблемами бы разобраться. Что касается Билла, он пропал уже давно и с концами. Надеюсь, ублюдок уехал лечиться — вот уж на кого я бы с превеликим удовольствием нацепил смирительную рубашку до самого конца жизни. Билл. За тринадцать месяцев я скупил столько наборов краски, что и не сосчитать. Выбрасывал почти целые коробочки и шёл за новыми сразу же, как только заканчивался жёлтый цвет. Лихорадка. Густое, за пыльным маревом, солнце. «Кажется, ты не понял расклад, Сосенка». «Если я захочу — раздвинешь ноги». «Всё равно не годишься ни на что иное». Ледяная вода почти не помогает. Кончаю с хриплым протяжным стоном, который не удаётся сдержать, и обмякаю, прижавшись к стене. Слегка дрожат руки. Неприятно, но терпеть можно. Плечи, прежде напряжённые, онемели от холода. Прислушавшись к ощущениям, недовольно морщусь: долгожданной лёгкости не наступает. Вопреки ожиданиям, становится только хуже. Тошно и скучно. Состояние привычное донельзя. Не знаю, на что я надеялся. Перед глазами ещё плывут цветные пятна, так что холодную воду выключаю, не глядя. Оказывается, чистых полотенец в ванной нет. Последнее, ещё сырое, Ламаник оставил в корзине для белья, когда уходил утром. Только вот я, к сожалению, не настолько неприхотлив. Осторожно ступая мокрыми ступнями по кафельному полу, подбираю одежду с пола и собираюсь выйти в нашу с Ламаником комнату. Смущаться, в общем-то, некого. Брат уехал с родителями и не вернётся до позднего вечера, так что дома я один. Ёжусь от холода и распахиваю дверь в комнату. И тут же обмираю, чувствуя, как леденеет, вымораживает внутренности паническим, до боли, ужасом. Он сидит на моей кровати. Мой ночной кошмар. Оживший, вырезанный из дурного сновидения. Картинка выглядит отвратительным издевательством над здравым смыслом. Кем бы ни был её автор, у этого парня явно паршиво с чувством юмора. Потому что это ни черта, знаете, не смешно. Он здесь. Я не сплю. Точно не сплю, так что я, наверное, просто сошёл с ума. Голова опущена, и отросшие белые пряди падают на лоб. Рукава чёрной рубашки закатаны, широкий ремень наручных часов не может скрыть почти зажившие следы синяков. Рассматриваю его молча и изо всех сил цепляю внимание на деталях, потому что иначе, кажется, окончательно потеряю связь с действительностью. Он всё же поднимает голову на звук открывшейся двери. Движется устало и заторможено. Под глазами пролегли тёмные круги, а нижняя губа чуть припухла — то ли разбитая, то ли прокушенная. Он улыбается натянуто и слабо, а я прижимаюсь к дверному косяку и пытаюсь справиться с бешеным сердцебиением. У него синие глаза. Это не Билл. Не он. Боже — пускай я в тебя и не верю, — спасибо. (по крайней мере, пока) — Дверь была открыта, — сообщает он таким тоном, будто не вломился в мой дом без приглашения спустя год взаимного игнорирования и будто я не стою перед ним мокрый, замёрзший и без одежды, только что отдрочивший на светлый, чёрт бы его подрал, образ его брата. — Извини. Я пытался стучать. И ни толики раскаяния в голосе. — Не слышал. Занят был. — Я так и понял. — Уилл кивает с абсолютно серьёзным видом. Под его беспристрастным взглядом я несколько теряюсь и спешу скрыться за распахнутой дверцей шкафа, тут же начав отыскивать подходящие вещи. На всякий случай предупреждаю, только-только застегнув джинсы: — Ламаника не будет до вечера. — Знаю, — Уилл улыбается самыми уголками губ. — Я к тебе. Он следит взглядом за каждым моим движением, и сейчас мне даже неловко из-за того, что я мог спутать Уилла с его братом. Если знать, за что цепляться, то они совсем непохожи. Сейчас — особенно. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, в чём причина его измотанного вида. — Снова сошлись с Ламаником? — интересуюсь без особого интереса. И даже проглатываю вполне последовательное «ну и идиот». Потому что меня, вообще-то, не должно волновать, что там происходит у моего близнеца с Сайфером. Билла-то нет в городе, верно? Уилл кивает как-то рассеянно и лезет в карман куртки за сигаретами, но вовремя спохватывается и вопросительно подкидывает пачку в воздухе. — Ничего, что я прямо тут? Дёрнул же его чёрт связаться с подростком. Когда они познакомились, Ламанику было пятнадцать. Уиллу — двадцать четыре. И если я хотя бы отдалённо, но могу представить, зачем это нужно было брату, то мотивы Сайфера остаются для меня загадкой. Взрослый, по сути, парень. Не верю, что он не понимал, на что шёл. Если задуматься, большая часть ответственности всё равно лежит на мне. Это меня Билл нашёл истекающим кровью в лесу. Из-за меня мой брат познакомился с Уиллом. Я же и пожинаю плоды. Справедливость во всей красе, надо же. Подхватываю со спинки кровати домашнюю толстовку на молнии и киваю в сторону окна. — Давай лучше на улицу. Там выход на крышу есть. Уилл выбирается наружу следом за мной. Мы устраиваемся наверху бок о бок. Черепица под нами холодная, а мокрые волосы на предрассветном осеннем воздухе моментально выстуживает до зябкой дрожи по телу. — И как давно? Пару секунд он, кажется, сомневается, стоит ли отвечать. Но произносит вполне твёрдо: — Десятый месяц. С тех пор, как Билл уехал из города. Значит, девять полных месяцев. Прикидываю даты в уме и усмехаюсь себе под нос. Примерно в это же время брат потерял ко мне всяческий интерес. Раньше нет-нет да прорывалось — то раздражение, то чего серьёзнее. Но за этот год я для Ламаника будто перестал существовать вовсе. Будто умер. Но, возможно, именно по этой причине — хотя все сроки давно прошли — я до сих пор жив. Ночь ещё не растаяла окончательно. Пространство вокруг нас, густое и серое, пахнет увядающей листвой и сыростью. Застёгиваю молнию и невольно улыбаюсь, потому что Уилл, не говоря ни слова, натягивает капюшон мне на макушку. Он поджигает кончик сигареты и предлагает закурить и мне. Отказываться не хочется — настроение не то. Кажется, я выморожен изнутри. Опустошён и выпотрошен. Ноябрьский смог и сизый табачный дым клубится за клеткой рёбер. С трудом давлю желание зайтись надрывным кашлем от сухой и едкой горечи в горле. Ну, что поделать: не умею я курить. Красиво курить — тем более. Другое дело Уилл. Затягивается, демонстрируя впалые щёки и чрезмерную, демоническую почти заострённость скул. Выдыхает дым с не меньшим изяществом, и даже пальцы, сжимающие сигарету, у него идеальны для выстраивания нужной картинки: бледные, длинные и гибкие, с красиво выраженными суставами. Мне становится смешно. Смешно и холодно. Отвожу взгляд от Уилла и наблюдаю за тем, как медленно тлеет едва тронутая сигарета. Желудок ноет от голода. Спать не хочется, но из-за длительного бодрствования в голове до жути пусто и как-то даже звонко. Каждая мысль вдребезги бьётся о стенки черепной коробки, и я бездумно смотрю в небо — его заволокло тёмно-серым, точно плотным ватным одеялом, — и пытаюсь сосчитать звёзды, но не могу отыскать ни одной. Уилл тушит окурок о черепицу и достаёт новую сигарету. Закуривает, не спеша, и осторожно касается моей руки. А потом говорит: — Билл вернулся в город. Наверное, в глубине души чего-то подобного я и ждал. Делаю такой вывод, потому что не чувствую ни отголоска удивления или страха. Притягиваю колени к груди, пытаясь сохранить тепло, и устраиваю на них подбородок. — И, дай угадаю: мой любимый близняшка не собирается лишать его поводов нанести мне дружеский визит? Уилл качает головой, но, как мне кажется, без толики сожаления. — Ты же скучал по нему. — Ага. — Покладисто киваю и затягиваюсь полным вдохом. Пустота в голове наполняется сизым дымчатым молоком. Кружит и расслабляет. Ещё бы не собачий холод — и стало бы совсем хорошо. — Меня вот уже год как не прижимали к стенке, не лезли в штаны и не обзывали послушной подстилкой. Не жизнь, а тоска смертная. Как тут не заскучаешь? — Неубедительно. Я видел рисунки. У тебя под подушкой. — Поймав мой взгляд, Уилл пожимает плечами. — Я должен был знать наверняка, так что извиняться не стану. Не обессудь. Тут бы мне смутиться и покраснеть, но хрена с два. Не дождётся. Я действительно рисовал Билла раз за разом. До автоматизма линий, до ломоты в пальцах, но не вкладывал в это ни романтического, ни какого угодно ещё подтекста. И ни черта это не доказывает. Спокойно пожимаю плечами. — Врага нужно знать в лицо — слыхал о таком? Билл один раз спас мне жизнь, а потом едва до преждевременных седин не довёл. И если учесть, что первый случай был чистой случайностью, а второй — запланированной и, давай признаемся честно, весьма сомнительной акцией, мы с твоим братом квиты. И это не значит, что меня от него не тошнит. — Ты ему нужен. У него что, фишка такая — выдавать шокирующие известия с каменным выражением лица? Хоть бы улыбнуться попробовал, в самом-то деле. Всё лучше, чем эта физиономия кирпичом и тон леденяще ровный, как у диктора новостей. Так или иначе, факт того, что мне всего шестнадцать, не делает меня идиотом. — Круто, — одобряю я и, отвернувшись, закрываю глаза. — Сбылась мечта всей жизни. Теперь и помирать не страшно. Судя по голосу, Уилл всё же улыбается. Ух, ты. Даже досадно упускать столь грандиозное зрелище. — Как, по-твоему, он очутился в том лесу? — Не знаю. Совпадение? — мне, в общем-то, всё равно. Я бы не удивился, узнав, что у этого психа прогулка по лесу является обязательной частью вечерней программы. Не такая уж странная привычка, если рассуждать здраво. — Он пришёл за тобой, — Уилл произносит это медленно, тщательно подбирая слова. — Билл впервые увидел тебя за полгода до той вашей встречи. И с тех пор как с катушек слетел. Мы, в общем-то, всегда жили мирно. Заботились друг о друге. Мой брат — человек вспыльчивый, но не жестокий. Обычно ему плевать на всех, кроме узкого круга доверенных, скажем так, лиц. И он никогда не поднимал на меня руку. Наорать до хрипоты — это всегда пожалуйста. Выкинуть стул в окно — вполне возможно. Но не более. Я не жалуюсь, не подумай. Как бы он себя ни накручивал, я вполне способен за себя постоять, но не обратить внимание на перемены с ним попросту не мог. Ты стал его... одержимостью, в некотором роде. Он следил за тобой так пристально, как только мог, лишь бы не переступить черту. И быстро понял, насколько тяжёлые отношения у тебя с братом. Молчу, потупив взгляд. «Он бро­сил те­бя по­мирать, а я вы­тянул об­ратно». Мне уже не смешно. Вообще ни разу. Хочется встать и уйти, но желание понять чуть больше перевешивает этот глупый несдержанный порыв. — Билл собирался увезти тебя из города. Говорил, что неважно, куда и как. Пускай даже связанным и в багажнике, лишь бы подальше от Ламаника. «Ты не при­над­ле­жишь се­бе». Вот, значит, как. Чувствую, как Уилл тянет меня к себе и заставляет устроить голову у него на плече. — Пришлось заставить его пообещать, что он не притронется к тебе до тех пор, пока тебе не стукнет хотя бы шестнадцать. Это оказалось весьма лицемерно с моей стороны, знаю. Прости. А потом он вытащил тебя из леса, и он... — Почему он не забрал меня тогда? — Я не позволил. Мы повздорили. Сцепились даже, — если в голосе Уилла и сквозит сожаление, то я не слышу его в упор. — Хорошо, что ты не видел его в тот момент. Билл выглядел... жутко. Смотрел на тебя, как пастор на дотла сожжённую церковь. Никогда не замечал у него такого взгляда. И, откровенно говоря, больше не хочу. Но ему в конечном итоге пришлось уступить. Тебе было всего пятнадцать. Ты был обдолбан и ни черта не соображал. Он бы сделал всё только хуже. — Ламанику тоже было пятнадцать, знаешь ли. — Он пришёл ко мне сам. Это другое. — Твой брат так не считал. — Ему не нравится Ламаник. По известным причинам, — Уилл неловко ведёт плечом, доставая что-то из внутреннего кармана куртки. — Само собой, он был недоволен, когда узнал о нас. Но Билл бы ничего тебе не сделал. Клянусь. Для него это был скорее повод... причина встретиться с тобой лично, ни в чём не сдерживаясь. Думаю, он сам до сих пор не разобрался, кто ты для него и почему его так к тебе тянет. Я сразу сказал об этом твоему брату. Но Ламаник мне, кажется, не поверил. — Уилл, — цежу сквозь зубы. — В прошлом году я почти привык считать тебя своим другом. Но если ты продолжишь оправдывать то, что сделал Билл, — клянусь, я тебе врежу. Он протягивает мне что-то металлическое и холодное. Не глядя, опознаю в этом предмете фляжку. Откручиваю крышку и делаю сразу три крупных глотка. К вкусу и крепости содержимого не прислушиваюсь, а потому кривлюсь от отвращения, когда выпитое продирает меня до костей. Зато в желудке тут же становится горячо и полно. Это ощущение успокаивает. — Я не пытаюсь оправдать Билла. Попробуй понять меня правильно, ладно? — Уилл обнимает меня за плечи, и я странным образом расслабляюсь в его тёплых объятиях. — Я просто хочу, чтобы ты был в курсе. В конце концов, он уехал из города из-за тебя. После того, как я дал слово, что твой брат больше не причинит тебе вреда. Он поступил как ублюдок, знаю. Чуть ли не до ручки тебя довёл. Но у Билла всегда были проблемы с выражением чувств. Ему ещё следует научиться принимать их, не уходя при этом в бессмысленное отрицание и агрессию. Он уехал просто потому, что не хотел срываться на тебе снова. Он пытается. Пытается, правда. И я говорю это не потому что хочу, чтобы ты его принял и простил. Мне лишь кажется, ты больше прочих имеешь право знать, что происходит. Он наконец замолкает и, к счастью, не требует от меня немедленного ответа. Я, морщась, продолжаю глотать пряный коньяк. В голове уже плывёт, но это лучше, чем пытаться здраво и трезво осмыслить услышанное. У меня нет причин верить Уиллу. У меня нет причин полагать, что он врёт. Не могу поверить, будто Ламаник согласился оставить нашу многолетнюю игру «брось Диппера в воду и проверь, выплывет ли» ради какого-то парня. Или не какого-то? Уилл, на мой взгляд, плохо годится на роль воспитателя, но и на безропотную подстилку, какой я представлял его со слов Билла, он не похож. Ума не приложу, что происходит у этих двоих. Но то, что Ламаник присмирел — неоспоримый факт. С Биллом сложнее. Весь этот год я ненавидел себя за то, что этот парень не выходит у меня из головы. Твердил себе, что Билл прав в своих обо мне суждениях. Мечтал о том, чтобы мне стало, наконец, всё равно, и презирал собственную слабость, когда понимал, что не могу удерживать эти порывы под контролем. И я не готов вот так просто принять мысль о том, что вся его ублюдочность была чистой воды фарсом и что ему на меня, оказывается, не наплевать. Всё это попахивает дурной темой для розыгрыша, где я исполняю главную роль. Ненавижу розыгрыши. Ненавижу то, что не могу прямо сейчас послать Уилла к дьяволу и вернуться домой. Спрашиваю, не поднимая взгляда, когда Уилл забирает полупустую фляжку у меня из рук: — Зачем возвращается Билл? Он несколько медлит перед тем, как ответить. — Боишься? — У тебя вся шея в синяках. И запястья. Выглядишь то ли избитым, то ли хорошенько оттраханным. — Пытаюсь добавить в голос как можно больше ехидства, но язык от выпитого спиртного уже начинает заплетаться, и издевательские интонации выходят у меня из рук вон плохо. — Помнится, в прошлую нашу встречу твой брат обещал, что я в полной мере испытаю на себе всё то, что сделает с тобой Ламаник. И ты меня прости, но твои заверения в том, что Билл, понимаешь ли, ничего такого не имел в виду, нисколько не успокаивают. — Диппер... — Я боюсь. Боюсь, ясно тебе? И это нормально. Я не хочу ни разговаривать с Биллом, ни даже просто видеть его. Я не... — Прекрати выдумывать несуществующие переменные. — О чём ты? — Мне двадцать пять, если ты не в курсе. Я вполне способен справиться с одним неуравновешенным влюблённым подростком. Не хочу сказать, что с твоим братом легко, но... ничего такого, о чём бы следовало беспокоиться, не происходит. У нас всё в порядке, и Билл это знает. Он возвращается к тебе. За тобой. Я не хочу указывать тебе, что делать, но, — Уилл прерывается, чтобы глотнуть из фляжки, — мне кажется, вам стоит поговорить. Я ведь знаю, что тебе не всё равно. И знаю тебя. Прости мне мою нетактичность, но твою натуру видно как на ладони. Все эти годы ты жил урывками — от смерти до смерти. Твой брат уверял тебя, что ты не человек толком, что ты ничего не стоишь и вообще не должен существовать. Но суть в том, что он говорил это в первую очередь для себя самого. Пытался убедиться в собственной правоте. Он видел в тебе не личность, но своё же собственное продолжение, которое бесило его несовпадением сотен черт. Пойми, у Ламаника большие проблемы. И я очень пытаюсь ему помочь. Возможно, однажды у нас получится. Но пока... Тихо качаю головой. Касательно моего брата Уилл не сказал мне ничего нового. Он, как и я, пытается заглянуть вглубь, но всё так же барахтается на поверхности. И всё это я говорил себе вот уже тысячи раз. — Хочешь сказать, стоит понять и простить? — Нет. Хочу сказать, — он опускает пустую фляжку на рельефную черепицу, — что тебе лучше держаться от него подальше. Он ведь любит тебя. По-своему, разумеется. Но любит. Это всё усугубляет. Наверное, я всё-таки пьян. Всё ещё упираясь виском о плечо Уилла, я не вижу его лица и потому выпрямляюсь. Он сидит, чуть отвернувшись. Когда не видно глаз и чуть более выраженной, нежели у Билла, мягкости черт, можно представить, будто рядом со мной находится совсем не Уилл. Я всё ещё не могу поверить в то, что услышал. Абсурд. Да на кой чёрт я вообще Биллу? У меня за душой ничего — разве что сотни прочитанных книг, близнец, который никогда не хотел, чтобы я был, и столько проблем, что заинтересоваться мной может разве что начинающий психотерапевт из вчерашних выпускников. Я похож на Ламаника, но не обладаю ни толикой его умения держать себя. Я позволяю родному брату год за годом сводить моё существование на нет, потому как почти уверен, что он прав на мой счёт, и разрешаю едва ли знакомому человеку зажимать себя в подворотне, и соглашаюсь с его утверждением о том, что ничего не стою, и из последних сил цепляюсь за эту убеждённость просто потому, что мне нужно уцепиться хоть за что-то, лишь бы не пропасть окончательно. Мне неизвестно, кто я. Я недостаточен. Неполон. Я даже самому себе не сдался — так почему во мне должен нуждаться кто-то другой? Мне больно дышать, и холодно так, что немеют кончики пальцев. Теснее обнимаю собственные колени и смотрю, как на горизонте, растворяя серые плотные сумерки, расцветает полупрозрачное бледное золото. Я не понимаю, что происходит. Не хочу понимать. — А что насчёт тебя? — спрашиваю на удивление ровным тоном. — Ты и мой брат. Вы... Уилл отвечает почти сразу. — Думаю, у нас всё будет хорошо. — Ты его любишь? — Не стоит разбрасываться понятием любви, Диппер, — он, судя по голосу, недовольно морщит лоб. — И усложнять ситуацию тоже не стоит. — Да куда уж сложнее. — Точно. — Уилл тихо смеётся, и я вдруг понимаю, что он, как и я, уже немного пьян. В его фляжке было от силы миллилитров триста, но и это количество на голодный желудок, когда совсем не умеешь пить... — Я не люблю Билла. — Я признаюсь в этом одним выдохом. — Думаю о нём без конца. Пытаюсь понять. Рисую, хотя, будем откровенны, художник из меня так себе. Всё вспоминаю наш единственный разговор, но... не люблю. Совсем. Понимаешь? Мне слишком холодно, и слишком пусто внутри, и, подумать только, у меня тоже есть внутренние резервы, и они тоже могут подойти к концу. Хочется вернуться в дом, закутаться в тёплое одеяло и уснуть, до последней секунды упиваясь скорбным самосожалением. Я устал. И говорить об этом нет толку, и хотелось бы верить, что я не настолько жалок, чтобы позволить себе эту слабость. — Не любишь. — Уилл соглашается со мной, ничуть, кажется, не удивившись. — И пусть. Было бы с чего. Вот только он уже в твоей голове. Засел там намертво. Этого вполне достаточно, поверь мне. — А ведь ты похож на него. — Как и ты на Ламаника. Детали всё меняют. Это занимательно, если присмотреться. — Так почему Ламаник, а не я? Вздрагиваю, потому что пальцы Уилла, успевшие остыть на промозглом осеннем рассвете, касаются моего лица. Он разворачивается ко мне и чуть сжимает нижнюю челюсть — куда мягче, чем это сделал бы его брат. — Хороший вопрос. Который работает в обе стороны. Почему не я, а Билл? Он замирает и смотрит настороженно, как будто действительно ждёт ответа. Как будто от того, что я скажу, что-то изменится. Скорее всего, мне так просто кажется. Потому что я чертовски замёрз, устал, а выпитый коньяк приятно тяжелит голову. Но на поцелуй Уилл всё-таки отвечает. Помедлив пару секунд, обхватывает моё лицо прохладными ладонями и сам подаётся навстречу. Целует неспешно и осторожно, словно боится причинить боль. У него мягкие губы и тёплый, даже горячий язык, которым он легко и коротко касается моего, не проникая глубже и оставляя поцелуй на грани почти-но-уже-не-совсем целомудренного. В груди щемит так, что боль эта ощутима на физическом уровне. Меня трясёт, но я понимаю это, лишь когда Уилл несильно тянет меня к себе и я усаживаюсь ему на колени, и, не разрывая поцелуй, чувствую, как его пальцы сжимаются у меня на бедре. Из этого чуть ли не блаженного забытья нас вырывает трель звонка у меня в кармане. Уилл чуть отстраняется, и я смотрю на него, и всё никак не могу избавиться от мысли: будь на его месте Билл, выглядел бы он точно так же? Чувствовал бы я то, что чувствую сейчас? Дрожащими руками достаю телефон из кармана толстовки и, не глядя на экран, принимаю входящий вызов. Голос брата в динамиках приводит меня в чувство ещё до того, как я успеваю поднести мобильный к уху. — В дом. Живо. Уилл не отталкивает меня, и перед тем, как подняться на ноги, я в последний раз, будто назло Ламанику, коротко и сухо касаюсь его губ своими.