We No Who U R

Как оказалось, умереть, когда ты связан по рукам и ногам посреди леса, не так-то просто. Я не истекаю кровью и могу не опасаться анемии. Здесь холодно, но с самого утра термометр показывал пару делений выше нуля, и, несмотря на то, что я весь онемел и продрог насквозь, навряд ли меня убьют низкие температуры. Есть не хочется — мне и без того тошно. Вместо этого мечтаю о воде. Хотя бы о паре глотков в горло, изодранное криком, табачным дымом и пеплом. Но воды нет. Нет ничего. Из-за шарфа, повязанного у меня на глазах, я не знаю даже, сколько времени прошло с того момента, как Ламаник оставил меня подыхать. Конечности, туго перехваченные ремнём, вскоре перестают ныть так остро и, заледенев, немеют. Не могу шевельнуть и пальцем. В окружающей меня темноте восприятие усиливается многократно. Боль от ожогов всё не проходит, и поначалу я прикусываю, стремясь подавить стоны, губы, но мой рот всё ещё густо перепачкан помадой, и от приторного запаха отдушки тошнота подкатывает к горлу пуще прежнего. Я скрадываю время, пытаясь предугадать, какой из окружающих факторов окажется решающим в определении моей судьбы. Проще говоря — какая из напастей прикончит меня быстрее прочих. Сомневаюсь, что это будет краш-синдром от излишне туго перетянутых конечностей, даже если меня отыщут раньше, чем силы подойдут к концу. Вероятнее всего — жажда и холод. Уснуть и не проснуться было бы достаточно просто. Но, так или иначе, всё это будет тянуться слишком и слишком долго. Ожидание — хуже всего. В кромешной темноте не остаётся ничего, кроме страха, боли во всём теле и ещё более надрывной, щемящей тоски в груди. Собственные мысли звучат, почти оглушая. Они слишком громкие. Слишком дурные. Я не хочу их слышать, но не могу заглушить, как ни стараюсь. Повторяю про себя каждое слово, сказанное сегодня Ламаником. Каждое слово, сказанное Биллом. Биллом, который говорил, что я принадлежу ему. Который спас мою жизнь, чтобы в итоге бросить меня здесь. Нет, я его, безусловно, ни в чём не виню. В конце концов, Билл не виноват, что я так и не смог выкинуть его из головы. И не его проблема, что я не оправдал возложенных на меня ожиданий. Он мне ничего не должен. Я ни черта не смог бы дать ему взамен. Шепчу пересохшими губами, хотя каждое движение обожжённого языка даётся мне через боль: — Готов поспорить, ты разочарован. Моей онемевшей от холода щеки касается, согревая, тёплое дыхание. Запах сигарет скручивает низ живота ужасом, животным и страшным. Ожоги вспыхивают новой болью, и я замираю, как зверь под светом автомобильных фар. Один и тот же кошмар дважды за сутки — явный перебор. Мне вдруг резко начинает не хватать воздуха, и я откидываюсь назад, царапая спину прямо через рубашку о грубую древесную кору. Я не столько слышу и ощущаю, сколько понимаю обострившимся от отсутствия зрения чутьём, что ко мне прижимается, почти касаясь, чьё-то тело. А потом длиннопалая ладонь осторожно опускается мне на шею. Я могу лишь панически хватить ртом воздух, но всё равно оказываюсь неспособен сделать приличный вдох. Чувствую, как чужие пальцы скользят по коже, очерчивая ссадины и места укусов. Они не прикасаются к местам ожогов, но проходятся совсем рядом с ними, и мне кажется, что если он произнесёт хоть слово, иллюзия развеется, станет пылью, лесным осенним туманом, и я сойду с ума от одиночества, холода и страха. Я слишком боюсь того, что делает со мной воспалённое усталостью и боязнью сознание. Но, чёрт, я не хочу, чтобы это видение уходило. Не могу больше оставаться один. Наедине с самим собой. С этими мыслями. — Не неси ерунды, Сосновое Деревце, — он произносит это негромко, а у меня внутри всё сжимается, сводит судорогой настолько острой, что сердце, кажется, сбивается с ритма и проваливается вниз, под рёбра, и пустота под кожей становится разряженной и больной. Я помню его голос даже спустя год. Знаю любую фразу, которую он может произнести. Готов повторять в унисон с ним, потому что всё, что он скажет обо мне, будет правдой. Уверен, будь он здесь по-настоящему, он бы сказал то же самое. Возможно, галлюцинации — верный признак того, что мне осталось жить считанные часы. Забавно. Я так и не сумел понять, от чего умираю. Не то чтобы это было существенной деталью. Просто я подозревал, что пройдёт как минимум пара дней, прежде чем моё тело даст сбой. Но я рад, что это происходит сейчас и что со мной остаётся Билл, а не кто-то другой. Жаль только, что я не могу видеть его лица. Так даже проще, пожалуй — уверен, для зрячего меня фантом рассеялся бы, растаял в промозглой осенней дымке. Чувствую, как он пытается убрать руку, и сам тянусь навстречу, насколько позволяют ремни. Его касания не причиняют ни вреда, ни удовольствия. Но помогают сделать иллюзию почти реальной. Это — большее из всего, что я надеялся получить. Мысли плывут, и я плыву тоже, и не мои, чужие слова в голове стихают, когда я слышу его тихий прерывистый выдох, и он спрашивает звенящим от злости и напряжения голосом: — Зачем он это сделал? Не сразу понимаю, о чём он, но улыбаюсь натянуто и тонко, потому что в следующую секунду подушечки его пальцев мягко касаются перепачканных в помаде губ. Невольно задаюсь вопросом: а что бы сказал настоящий Билл, отыщи он меня в таком виде? Мне кажется, я знаю ответ. Раньше я не хотел бы знать его. Но теперь всё легко и просто. Можно подумать, мне есть что терять. — Разве тебе не нравится? — неторопливым и нестерпимо пошлым жестом, некогда подсмотренным в дешёвой порнушке в сети, облизываю губы. Привкус помады на языке мешается с горечью табака. Ещё пару минут назад я едва мог его выносить, а теперь он кажется мне почти терпимым. Сам удивляюсь тому, насколько чужеродно, сухо и безэмоционально звучит сейчас мой голос. — Я впервые выгляжу согласно своему статусу. Полагаю, ты должен быть в восторге. В следующую секунду с трудом глушу крик — он с силой сжимает пальцы на моих плечах и встряхивает меня, больно и грубо. Точно тряпичную куклу. Или полного безумца, которого следует срочно привести в чувство. — Не говори так, — выплёвывает ожесточённо и зло. — Даже не смей, ты... Сейчас ярости в его голосе, пожалуй, даже больше, нежели у Ламаника этим утром. Мне впору испугаться и закрыться в себе, прогнать мысль о нём, но я не ощущаю ничего, кроме холодного, мстительного по отношению к себе самому ликования. Наверное, боли я боюсь всё же меньше смерти в одиночестве и пустоте. Тем более что он, порождение моего же сознания, не причинит мне большего вреда, чем я мог бы причинить себе сам. — Я — шлюха. Годен только на то, чтобы ноги раздвигать. Так ты, кажется, говорил? — я ухмыляюсь. Прикрывающий мои глаза шарф почему-то становится влажным и обжигающе ледяным, хотя я не чувствую, что плачу, и никак не могу это контролировать. Впрочем, ничего похожего на стыд я уже не испытываю. Ниже падать, вроде как, некуда. — Мои поздравления, Билл. Ты был абсолютно прав. Вы оба были правы. И ты, и мой брат. Я бы сказал, что мне жаль, но мне... — Заткнись, Сосна. Я серьёзно. Лучше захлопнись своими силами, иначе я сам тебя заткну. Тебе не понравится, будь уверен. Замолкаю, застыв на месте. К боли привыкаешь — так или иначе, мгновение за мгновением. Она становится приемлемой и терпимой. Я не знаю, как привыкнуть к тому, что губы, горячие и сухие в контрасте с прохладными пальцами, касаются моих собственных губ. Билл замирает, не продолжая и не углубляя поцелуй. Он просто жмётся ртом к моему, разбитому, блядски разукрашенному, и дышит тяжело и рвано, и его ладони на моих плечах ощутимо дрожат, и я, судя по кому в горле и трясучке, которая не утихает даже под его шёпотом и касаниями, неловкими и смазанными, продолжаю плакать — на этот раз всерьёз. Он не может касаться меня так. Это неправильно. Это — не более чем сбой в системе, который не должен существовать даже в моих полных дешёвого самосожаления мыслях. Иначе я могу отвлечься и заставить себя поверить в то, что сказанное Уиллом было правдой. Могу поверить в то, что Билл здесь на самом деле. Живой. Из плоти и крови. Я могу поверить, что Билл пришёл за мной, потому что я нужен ему, и когда окажется, что всё это — ложь и абсурд, это понимание убьёт меня куда больнее, нежели голод и осенний холод. Чувствую, как он тянется к плотной ткани на моих глазах, и прошу одними губами: — Оставь. Он слушается. Но всё-таки спрашивает: — И почему же? — Не хочу, чтобы ты уходил. — Признаюсь честно. У меня не получается говорить отчётливо и громко, но какая разница? Я мог бы не говорить вообще — и он бы всё равно услышал. Но звучание его голоса успокаивает. Смиряет и дрожь, и боль во всём теле. Кажется, он смеётся. Это мало похоже на обычный смех — скорее на что-то сдавленное и нервное. В самом деле. То ли хохот, то ли собачий лай. Звучит так себе. Жутко и словно бы неверующе. Я не сопротивляюсь, когда тепло и тяжесть его тела пропадают. Не успеваю даже испугаться — в окружающей меня темноте звуки шагов слышатся достаточно отчётливо, и я лишь вздрагиваю, ощутив его прикосновения к моим онемевшим, отёкшим и заледеневшим запястьям. Билл ослабляет ремень и сжимает мои ладони в своих. Массирует их, согревая и помогая притоку крови. Лучше бы он этого не делал — покалывание в кончиках пальцев почти сразу сменяется болью настолько жгучей и насыщенной, что я задыхаюсь и рвусь из его рук. Но ремень всё ещё не развязан до конца, и деваться мне некуда. Рядом с этими ощущениями жжение от ожогов теряется и становится почти несущественным. — Терпи, — рычит Билл. Его голос звучит ожесточённо, так раздражённо, что страх сводит внутренности судорожной конвульсией. Зато действия обжигают резким контрастом. Он дует на ноющие замёрзшие пальцы и, кажется, даже целует их. Сотрясающая меня дрожь лишь усиливается, но пожирающая изнутри боль за рёбрами странным образом становится меньше. И я слушаюсь. И не спорю, пока он, отпустив мои руки, развязывает стягивающий щиколотки ремень. Те были скручены слабее, и потому ощущения куда менее мучительны. Но я всё равно не сдерживаю болезненного стона, когда он помогает мне выпрямить колени, вытянув затёкшие ноги перед собой. — Слушай сюда, Сосенка, — Билл произносит это всё так же отрывисто и зло, но я, чувствуя, что он снова оказывается передо мной, подаюсь вперёд и упираюсь лбом в его плечо. — Я не могу развязать тебя, пока не буду уверен, что ты понимаешь, что происходит. Кто ты, где ты и с кем. Я должен знать, что ты в порядке, понимаешь? Что не видишь во мне... кого бы там ни было. В противном случае позже всё будет куда хуже, а моя страховка, чтоб ты знал, не покроет твои визиты к психотерапевту. Строго говоря, никакой страховки у меня нет в принципе, но ты... Едва ли понимаю, что он несёт. Мне слишком плохо, а тепло его тела и то, как спадает, сходя на нет, мучительная судорога в конечностях, расслабляют и топят в странном томительном покое. Говорю очень тихо: — Не уходи. В следующую секунду острая, до колкой искристой дрожи щемящая нежность, глупая и неправильная по отношению к иллюзии того, кто весь этот год неразрывно ассоциировался у меня с опасностью и страхом, накрывает с головой. Билл обнимает меня. Тесно прижимает к себе, целует, замерев, в висок, и гладит по волосам, по спине и плечам так отрывисто и нервно, словно эти объятия призваны успокоить в первую очередь не меня, но его самого. — И угораздило же так влипнуть, — бормочет он. А потом ведёт губами от виска по скуле. Покрывает россыпью поцелуев, отрывистой и короткой, мои щёки, лоб, приоткрытый рот, даже кончик носа. — Не уйду. Обещаю. Ну, куда я теперь от тебя, придурка, денусь, сам посуди? Я вроде как шепчу в ответ нечто наподобие «прости меня», «мне так жаль» или даже сумбурного, полубезумного в своём исступлении «Биллбиллбиллбилл», которое удивительно легко ложится на выдох и теряется, проглоченное его горячим ртом. Ощущаю, даже не видя, отравленный горечью оскал. Он целует меня осторожно и неумело в этой самой осторожности, не проникая языком глубже, а потом вдруг отстраняется. Его нос, прохладный, тычется мне в шею. Неровное дыхание обжигает, и когда Билл облизывает один из сигаретных ожогов, тот загорается новой вспышкой боли, но я заставляю себя сдержать вскрик. Мне хочется невероятно, до головокружения, чтобы он стёр с моего тела метки, оставленные Ламаником. Заклеймил меня сам, закрыл следы ожогов и укусов собственными отметинами. Потому что так всё изменится. Потому что так я смогу поверить и, возможно, потеряюсь в темноте раньше, чем горькая правда заживо раздавит меня своей тяжестью. Сгибаю ноги в коленях и обхватываю им талию Билла. Чувствую, как его ладони скользят по бёдрам вниз, к прорехам на джинсах, перепачканным землёй и запёкшейся кровью. Я пытаюсь притянуть его к себе так тесно, как только возможно без помощи рук — и он понимает меня абсолютно верно. Прижимается теснее, сводя расстояние между нами до минимума, и теперь острая, жгущая до цветастых пятен перед слепыми глазами тяжесть в избитом теле кажется мне упоительно правильной. Билл чертыхается и сжимает мои разбитые колени так, что меня выгибает дугой. Еле дышу, но тут же захлёбываюсь, уже не сдерживаясь, протяжным стоном — он кусает меня в шею, ближе к плечу, впиваясь зубами если не до крови, то близко к этому. На этот раз боль не отрезвляет. Она туманит разум и помогает забыться. Ставит всё на свои места. Он кусается снова, больнее и жёстче, а потом вдруг шипит в моё плечо: «Блядство», — и отстраняется, перемещая ладони с коленей на талию под расстёгнутой рубашкой. Грубая плотная ткань — кажется, рукав куртки — касается моего лица. Билл вытирает спешно и порывисто рот, накрашенный помадой, и её следы на щеках и подбородке. А потом поднимается на ноги, и спустя пару секунд ремень, всё ещё удерживающий мои запястья за древесным стволом, спадает на землю. Суставы, затёкшие, простреливает болью. Сам я едва ли способен шевелиться и лишь кусаю губы, когда Билл накидывает на меня свою тёплую куртку. Она на несколько размеров больше необходимого, и я утопаю в ней, но спасительное тепло оказывается слишком размаривающим и приятным. А затем Билл поднимает меня, обессиленного и уже почти не понимающего, какого чёрта со мной происходит, в воздух. У него тёплые и сильные руки, надёжная хватка, и всё это удивительно не совпадает с тем, что я представлял себе, думая о нём весь этот год. Этот Билл слишком похож на образ, который я успел выдумать после рассказа Уилла. Этот Билл — пожалуй, всё такой же ублюдок, но ему не наплевать на меня, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он остановился, хотя не обязан был. Не воспользовался правом, которое сам же себе присвоил. Такого попросту не бывает — я этого не заслужил. Я недостаточно хорош, чтобы быть нужным и — это звучит почти смешно — любимым. Я для такого не создан. Сам себя заклеймил дешёвой подстилкой, а это, как-никак, показатель. Уверен, Ламаник бы со мной согласился. Но сейчас мне не до того, чтобы думать об этом и подвергать сомнению собственные, пускай даже по-детски наивные и отчаянные фантазии. Мне почти хорошо, наверное. Достаточно хорошо, чтобы позволить себе поверить. На время. Пару минут. Секунды. Плевать. Сквозь мягкую, обволакивающую со всех сторон полудрёму чувствую, как с меня стягивают, открывая лицо, шарф Ламаника. Я не успеваю распахнуть глаза — Билл накрывает их прохладной ладонью, а потом говорит, и на этот раз я отчётливо различаю в его тоне невесёлую кривую ухмылку: — Спи уже, малой. Прекращай трепыхаться и попробуй отдохнуть. Я ведь сказал, что останусь с тобой. Так и будет. Чёрта с два я ещё хоть раз тебя отпущу. С твоим умением попадать в руки к мудакам вроде меня это, понимаешь, чревато. Всё будет хорошо, понял? Даю слово. Я мог бы сказать, что не ведусь на его обещания и что навряд ли фантазия — то ли плод излишнего воображения, то ли защитный механизм изрядно потрёпанной психики — должна разбрасываться подобными заверениями. Но я верю ему. Чёрт его разбери, почему. И послушно проваливаюсь в темноту, в которой нет ни боли, ни малейшего отклика пережитых страхов.

***

Сложно сказать, сколько времени я пробыл без сознания. Когда я открываю глаза, их не слепит свет, но за тяжёлыми занавесками угадывается яркое полуденное солнце. Желудок сводит от голода, в горле дерёт сухостью, а слюна кажется отвратительно вязкой и горькой. Моих сил всё же хватает на то, чтобы подняться с кровати. Сажусь на ней и не сразу понимаю, что комната, в которой я нахожусь, мне уже хорошо знакома. Однажды я уже просыпался здесь. На этой самой кровати. В таком же паршивом самочувствии, и у изголовья точно так же, скрестив ноги, прямо на полу сидел высокий худощавый блондин, листающий книгу. Он поднимает глаза и смотрит на меня. И я, кажется, издаю тихий смешок, потому что узнаю этот жар — лихорадочный и болезненный, зарисованный десятки, сотни раз. Воспоминания возвращаются размеренно, накатывают волнами, и я перевожу взгляд на собственные запястья. Те забинтованы. Прямо как год назад. — Там были ссадины от ремней. Пришлось перевязать, — объясняет Билл. Он поднимается с пола и садится ко мне на постель. Теперь он слишком близко, так что я всё-таки набираюсь смелости и смотрю на него. У него потрёпанный, измученный вид. Кажется, он не спал слишком долго, и если я сейчас выгляжу хотя бы наполовину так же паршиво, то мне, пожалуй, стоит не раздумывая шагнуть из окна. Меня не спасёт ни породистая, броская привлекательность, ни умение держать себя. Я всего лишь мальчишка, который, судя по всему, в очередной раз оказался не в то время и не в том месте. В моём случае расклад стандартный по жизни. Даже странно, что я провёл тут какое-то время и остался в живых. На месте Билла я бы придушил себя во сне. Раз — и дело с концом. Всё меньше проблем и возни. Билл глядит на меня напряжённо и как-то очень сухо. Сдержанно. Непонятно — то ли боится нового срыва, то ли просто брезгует прикасаться ко мне после того, что видел. Второй вариант меня ничуть бы не удивил. Но думать об этом почему-то больно. Больнее, чем я мог бы надеяться. Он интересуется с подчёркнутым спокойствием: — Отвести тебя в ванную? В тон ему отвечаю быстрее, чем успеваю обдумать вопрос: — Это ещё зачем? — Твою мать. — Билл фыркает и поднимает взгляд к потолку. — Ты сутки провалялся без сознания. Что, даже отлить не хочется? Его слова словно клапан срывают — я заливаюсь краской и, поняв, что он прав, смущённо заявляю, что я, вообще-то, прекрасно могу дойти своими силами. Вынуждать его, вытянувшего меня с того света второй раз подряд, прикасаться ко мне против воли я не собираюсь. Да и сам, говоря откровенно, не знаю, как отреагирую на контакт с этим человеком. Сейчас мне дурно просто от того, что мы находимся рядом. Я не знаю, чего ожидать. От него. От себя самого. И чем больше я вспоминаю о том, что было там, в лесу, тем мучительнее мне хочется оказаться как можно дальше и закончить начинания Ламаника собственными руками. После этого все сомнения в правоте моего брата отпадают сами собой. Я, по сути, на практике доказал все его утверждения обо мне. О чём ещё может идти речь? Но Билл удивляет меня в очередной раз. Ухмыльнувшись, он подаётся вперёд и вдруг сгребает меня в объятия. Поднимает с постели и прямо на руках, не обращая ни малейшего внимания на слабые попытки вырваться и сбивчивую, едва ли разборчивую ругань, выносит из комнаты. В коридоре ставит меня на пол у одной из дверей, но продолжает удерживать за плечи. С ума сойти. Как будто без его хватки я и пары секунд не продержусь на своих двоих. Сайфер тем временем чуть смешливо интересуется: — Дальше сам, или... — Сам, — выпаливаю как можно поспешнее. И скрываюсь за дверью в уборную под его негромкий, но будто бы даже искренний смех. Спустя пару минут, когда я выхожу из комнаты, Билл обнаруживается на прежнем месте. В руках у него — стакан воды и россыпь таблеток. И он смотрит на меня так, как, кажется, не смотрел ещё никто за всю мою чёртову жизнь. Так, словно каждое из слов Уилла было правдой. Словно его собственные обещания там, в лесу, чего-то да стоили. Билл делает шаг ко мне и очень спокойно и твёрдо, без тени улыбки, опускает ладонь мне на затылок, а второй — подносит стакан к губам. Он поит меня фактически с рук, и я не спорю. Вода кажется упоительно сладкой, вкусной до безумия, и проглатываю всё и послушно позволяю ему положить мне на язык таблетки, не спрашивая даже, для чего они. И молчу, напряжённо и затравленно, когда он убирает стакан на ближайшую тумбочку. Под его внимательным взглядом мне неловко и, говоря откровенно, паршиво. Я его не понимаю. Не могу понять. Он глядит мне в глаза цепко и неотрывно и проводит, с невероятной для человека вроде него осторожностью, ладонью по моей щеке. А потом Билл спрашивает — всё с той же несвойственной ему, как я полагал, серьёзностью: — Ты в порядке? И от этого вопроса мне перехватывает горло. Дышать становится тяжело и больно. Я не могу смотреть ему в глаза и говорю только, потупив взгляд: — Мне надо домой. Чего я точно не ожидаю — так это того, что беспокойство в его глазах так моментально и порывисто сменится яростью. Наверное, он всё же держит себя под контролем — сжав мои плечи и впечатав меня в стену, прижав к ней всем телом и нависнув сверху, он каким-то чудом ухитряется не причинить мне лишней боли. И пускай его голос чуть дрожит от плохо сдерживаемого гнева, Билл проговаривает с ледяной, вымораживающей жёсткостью: — Вот уж не думаю. Спотыкаюсь на середине сумбурно выдуманных извинений и смотрю на него, не скрывая растерянности. — О чём ты?... — Я сказал, ты останешься со мной. Здесь. По крайней мере, на первых порах. Или тебе совсем память отшибло, Сосна? — он произносит это уже спокойнее. Касается пальцами моей шеи и уже не избегает мест ожогов. Те не отзываются ожидаемым жжением — очевидно, успели немного зажить. А может, начали действовать таблетки. Надеюсь на второй вариант, потому как он мог бы объяснить внезапно возникшую слабость в коленях и сердцебиение, участившееся до такой степени, что его упругий ритм колотится, кажется, в самом горле. — Ну так я встряхну твою память: видишь ли, я дал тебе слово, что не уйду. И ты, позволь напомнить, хотел этого не меньше моего. Нам придётся найти новый дом где-нибудь подальше отсюда и съехать, но пару дней с этим можно подождать. Пока не вернётся твоя семья, время есть. В школе вас с братом искать не станут — когда Уилл звонил мне, чтобы сообщить, что ты остался наедине с этим мелким крысёнышем, он упомянул, что предварительно этот самый крысёныш отмазал вас обоих. Но сейчас его усилия нам только на руку. Ты успеешь прийти в себя и забрать из дома родителей нужные вещи. Затем соберём пакет документов на твою эмансипацию — раз тебе шестнадцать, проблем не возникнет, а подписать твой договор на аренду можно прямо тут, раз уж Уилл красиво скрылся на горизонте и теперь я единственный доступный собственник дома, — а затем свалим отсюда ко всем чертям. На первых порах можем перекантоваться у моих приятелей в Аризоне. Там всегда удаётся перехватить немного деньжат. Всё будет путём. Пару месяцев проведём у них, накопим денег на первоначальную аренду нового жилья и попытаемся отыскать вариант, при котором... Его слова окончательно кружат мне голову. Он говорит увлечённо и уверенно, и чем больше я слушаю, тем больше понимаю — Билл не пытается шутить и не подначивает меня, хотя верится в это с большим трудом. И тем не менее. Он планирует наше будущее. Прямо здесь и сейчас. И если в самом начале его тирады в мыслях бьётся, оглушая, мысль о том, что всё это — сплошной фарс и обман, и что чёрт бы тебя подрал, Диппер, ещё пару дней назад у тебя поджилки тряслись при одной только мысли об этом парне, а сейчас, гляди-ка: расплылся, размяк, стоило только представить грёбаную идиллическую картину. Небольшой уютный домик у озера, ухоженный зелёный газон, запах свежего печенья по утрам и любимый пёс, играющий на заднем дворе, а лет через десять, вероятно, и счастливая орава усыновлённых ребятишек, в которых мы оба души не чаем. Пытаюсь вообразить себе такой вариант и вписать нас в заданные рамки и неожиданно для самого себя не удерживаюсь от смешка. Я, безусловно, перегибаю палку. Но, подумать только, я устал бояться. Устал сомневаться. И я смерть как хочу хотя бы раз в жизни поверить в то, что может — по меньшей мере в теории — сделать меня счастливым. Билл осекается и смотрит на меня, улыбающегося, с донельзя озадаченным видом. И я ухмыляюсь ещё шире, потому что кажется: камень, висящий у меня на сердце, рассыпался в пыль, растворился, и впервые за долгие годы я могу позволить себе вдохнуть полной грудью. Идея, пришедшая мне на ум, выглядит отличным решением всех проблем. И пускай в это сложно поверить, я пресекаю всяческие позывы к очередному приступу рефлексии. — Доводилось бывать в Гравити Фолз, Сайфер? — весело интересуюсь и даже не отстраняюсь, когда он, усмехнувшись, в притворном беспокойстве опускает ладонь мне на лоб. Якобы для проверки повышенной температуры и горячечного бреда как следствие. — Это небольшой городок в Орегоне. Там живёт мой двоюродный дядя, и он, я уверен, будет счастлив приютить нас в качестве неоплачиваемой рабочей силы. Пожалуй, я и сам не ожидал от себя подобной смелости. Но я, несмотря на слабость, ощущаю себя до одурения счастливым. Это малознакомое чувство пьянит, когда Билл склоняется надо мной, чтобы с невозможно самодовольной улыбкой поинтересоваться, почти касаясь губами моих: — Значит, Гравити Фолз? Звучит дьявольски круто, малой. Он, разумеется, прав. В очередной раз. И в этом нет ничего удивительного. Разница только в том, что теперь я целиком и полностью на его стороне.