moonlight sunshine

Парк словно вымер. Аллеи глухи. Огибая пруд, Лоррен еще издалека видит стекольщиков за привычной работой. Два окна в правом крыле — галерея, два в левом — зимний сад, одно на втором этаже — кабинет. Он бросает поводья подскочившему мальчишке-конюху и поднимается по лестнице. Дворец встречает пустотой и тишиной. Ни огней, ни музыки, ни голосов. Анфилада залов пуста. Служанка, сметающая осколки фарфора, вздрагивает и поднимает на него испуганные глаза. — Где все? И почему ты ковыряешься тут в темноте? — Монсеньор велел погасить в замке свечи и ложиться спать. — Спать? Но еще нет и восьми... Из темноты за ее спиной словно из ниоткуда выступает граф. — Как вы вовремя, шевалье. Он говорит шепотом. — Я что-то пропустил? — Его высочество нынче не в духе. — Нынче? — Лоррен поджимает губы и сокрушенно качает головой. — И кто бы мог предположить, что такое случится. — Вы всегда очень удачно выбираете время для прогулок, — кисло усмехается де Гиш. — Поздравляю. Гроза миновала. Лоррен возвращает ему улыбку — лучезарной. — А почему вы не спите, граф? Я вот сегодня чувствую какую-то особенную усталость, — он со вкусом потягивается и наигранно зевает. Его личная гроза даже не начиналась. Филипп сидит на постели, опустив руки на колени и глядя прямо перед собой. Канделябр на подоконнике оплывает воском. — Милый? — тихо окликает Лоррен, останавливаясь на пороге. Принц едва заметно морщится. — Филипп? У Филиппа стальной, холодный взгляд — как бы высоко ни ценил Лоррен в себе умение читать людей, он не обольщается: и после стольких лет связи то, что последует за этим взглядом, он предугадывает не лучше, чем в день знакомства. Его принц — вечная рулетка. — Ваше высочество? — склоняется перед ним Лоррен. — Ты не слишком торопился. Лоррен ступает вперед. Его принц — вечное поле боя: никогда не знаешь, упадет ли рядом ядро, поймаешь ли ты пулю или тебя ждет сабельный удар с плеча. — Я звал вас с собой... — говорит он, осторожно приближаясь еще на шаг. — Мне сейчас не до прогулок. И тебе об этом известно. — Именно поэтому, глубоко разделяя вашу скорбь, я... — он вздыхает, подходя к столбу балдахина, и картинно опирается на него плечом. Филипп закатывает глаза. — Не то? — без паузы уточняет Лоррен. — Совсем. Ему нужно только коснуться Филиппа. Или сделать так, чтобы Филипп его коснулся сам. Любой контакт подойдет — даже пощечина. Если удастся, он выиграл. Конечно, только местный бой. — Помочь вам раздеться? — С чего бы? — останавливает его поворотом головы Филипп. — Я не собирался спать. Еще нет и восьми. — Когда это мешало нам... прилечь? — Сегодня, — в тон ему отвечает Филипп. — Вчера. Третьего дня. До него один шаг, всего один, небольшой — стоит протянуть руку, и можно дотронуться: провести по щеке, оставляя слой пудры на пальцах, отвести локон за спину, погладить шею, спустить рубаху с плеча, обнажив ключицу... Сегодня, вчера, третьего дня — и две ночи назад тоже Лоррен был в одиночестве. Не в своих покоях, а в соседней комнате на диване. Чтобы быть под рукой. Чтобы убедиться: принц тоже спал один. Лоррен не ревнует, нет, — в этом нет смысла. Но в постели принца без его ведома не сможет оказаться никто. — Чем отличается тактика от стратегии, ваше высочество? — Что? — удивленно вскидывает брови принц. Лоррену нужно только вызвать его улыбку. Беззаботно-веселая, оценивающая, язвительная, польщенная, всё понимающая, полная сарказма или презрения — ему сгодится любая. — Это правда, что можно проигрывать сражение за сражением, а потом оказаться победителем, и наоборот — выиграв все битвы, остаться с носом? — С каких это пор ты интересуешься военным искусством? Улыбки принца в Сен-Клу не часты, и тем ценнее становится Лоррену каждая, взятая с боем. Ни одна подаренная Филиппом же безделушка не радует его так. Это настоящий трофей. — С тех пор, как узнал вас, ваше высочество. Уголок рта Филиппа дергается и ползет вверх — ненадолго, но Лоррену хватает, чтобы преодолеть последний шаг, опуститься на пол у ног Филиппа и положить ладонь ему на бедро. — Можно? Не дожидаясь ответа, он тянет завязки шнуровки на кюлотах. Филипп откидывается, опираясь локтями на кровать. Он не помогает раздевать себя, только приподнимается, чтобы Лоррен мог стащить с него штаны. Лоррен снимает с него туфли, скатывает к щиколоткам чулки, походя целует в колено, высвобождая из-под батистовой полы быстро наливающуюся кровью плоть. — Я скучал по нему, — Лоррен трется о ствол щекой, целует под уздечкой, трогает и без того влажную головку языком. Упругая твердость недвусмысленно говорит о том, что его чувство вполне ответно. — Только по нему? — рвано смеется Филипп. Глаза его стремительно теплеют, пока взгляд окончательно не вспыхивает страстью, румянец проступает сквозь пудру, и тень страдания наконец уходит с лица. Он кусает губы и путается пальцами в волосах Лоррена, задавая ритм. Смех переходит в жаркий стон, когда Лоррен неразборчиво отвечает на вопрос занятым ртом и закидывает его ногу себе на плечо. Его принц — вечная война, без начала и конца. Лоррен в ней не то чтобы победитель, но он все еще на коне. Они снова спят вместе, и на теле Лоррена не сходят синяки от невольных ночных пинков. Во сне Филипп мечется по постели, велит трубить атаку, ведет за собой полки: "За Францию!.. За короля!" Его лоб в испарине, ресницы мокрые от слез, а мышцы напряжены, как камень. — Филипп... — тормошит его Лоррен. — Проснись. "Это моя победа... — зло шепчет тот, отпихиваясь. — Только моя". — Война закончена. Мы в Сен-Клу. И я здесь. С тобой. Филипп открывает невидящие глаза. Садится на постели рывком, тяжело дышит, приходя в себя, — широкая грудь вздымается и опускается снова, как будто с трудом, через силу. — Ты со мной? — красивый рот его изгибается кривой усмешкой, которую Лоррен не видит, но слышит и по голосу узнает. — Теперь ты рядом, мой верный друг? Влажная кожа быстро остывает, Филипп зябко поводит плечами. Лоррен обнимает его — преодолевая сопротивление — прижимает спиной к себе, подтягивает ближе, накрывая одеялом поверх. Филипп отходит медленно, не сразу, но все же оттаивает, обмякает в его руках, пристраивает голову ему на плечо, касается щекой подбородка. Лоррен гладит его по волосам, успокаивая; баюкает, как ребенка, целует в пахнущую вербеной макушку. — Теперь это не имеет значения, я знаю, — говорит он ему, касаясь губами волос. — Но я жалею. Жалею, что не был там с тобой. Это и правда, и нет. Филипп понимает, где грань, Лоррен уверен. Принц засыпает снова в его объятиях, уже спокойно. Теплое ровное дыхание щекотно согревает шею. Под тяжелым затылком затекает плечо и немеют сцепленные под грудью пальцы, но Лоррен не меняет позы, пока не забывается сам. Его будит яркое солнце. И взгляд Филиппа. Безотрывный, изучающий. Он подпирает голову ладонью и смотрит в упор, так что Лоррену становится не по себе. Лоррен тянется к нему — больше по привычке или наудачу: а вдруг? — уже догадываясь, что утренних ласк снова ждать не стоит. — Ты стонал, — с непонятным выражением сообщает ему Филипп. — Правда? Это от страсти. Я видел тебя во сне. — Ты умолял тебя пощадить. Плакал. — А, это... — ухмылка у Лоррена выходит натужной, неестественной даже для его ужимок, и Филипп не отвечает. — Для тебя не новость. Его величество резал кроликов мужественнее меня. — Мой брат? — заинтересованно прищуривается Филипп. — Резал кроликов? Это он сам тебе сказал? Искры смеха прожигают голубой лед его глаз. Не сдержавшись, Филипп прыскает и откидывается на подушку. — Что? Он не разделывал недрогнувшей рукой дичь к королевскому обеду? Но он был так убедительно суров с соломенными оленями, что я даже не усомнился. — Он может подстрелить или заколоть кого угодно, не раздумывая, если этот кто-то представляет опасность. Но кроликов... — Филипп перекатывается на живот, кладет подбородок на сжатые кулаки и снова фыркает. — Однажды в детстве он упал в обморок, когда увидел, как на кухне рубят головы индейкам. Но я тебе этого не говорил. — Так вот, в чем причина моего чудесного спасения, — хмыкает Лоррен. Филипп болтает скрещенными ногами в воздухе. Следит из-под ресниц, как Лоррен встает с постели, натягивает на себя одежду, ополаскивает руки и лицо — Лоррен любит этот взгляд. По нынешним временам такой — на вес золота. Принц позволяет вороту ночной рубахи как бы ненароком сползти с плеча, призывно трогает кончиком языка губы. — Эй. За несколько дней у него впервые намек на хорошее настроение. Моментом надо пользоваться, думает Лоррен, другой такой случай может выпасть не скоро. Он возвращается к постели, садится на пол у края, оказываясь с Филиппом лицом к лицу, касается его виска, обводит круглый выступ скулы, чертит линию профиля ото лба вниз. Филипп ловит ртом его пальцы, обхватывает губами фаланги и втягивает внутрь — там мягко и влажно. — Оденешь меня? — шепчет он с желанной хрипотцой. Он впервые за столько дней расположен игриво. Такого шанса упускать нельзя, уверен Лоррен. Он наклоняется совсем близко к Филиппу, так что чувствует его теплое дыхание на своих губах. Филипп прикрывает глаза, тянется вперед, и Лоррен целует его. В кончик носа. — Нет. — Нет? — моргает Филипп. — Нет. Я намерен совершить утреннюю выездку. — Утреннюю? Выездку? Ты знаешь, который час? И давно ли ты так страстно полюбил верховую езду? Выражение разочарования на его лице дорогого стоит. Лоррен отвешивает фиглярский поклон. — Я же сын конюшего, ваше высочество. И мой титул — шевалье. — Мне все равно, — бросает ему в спину принц, когда он подходит к двери. Лоррен непонимающе оборачивается. — Что он о тебе думает, — поясняет Филипп. — И вообще...