moonlight sunshine

Следующее утро оправдывает его худшие ожидания. — Почему во дворце так мало гостей? — небрежно спрашивает Филипп за завтраком. — Залы Сен-Клу полупусты, в парке почти никто не гуляет. Лоррен стискивает зубы. Он уже выучил эту интонацию напускной скуки. За которой последуют сначала раздражение, потом гнев, затем по-детски вселенская обида, а в конце концов дело довершит глухая, черная тоска. Первые недели их возвращения замок бурлил, переполненный желающими засвидетельствовать единственному брату короля почтение, напомнить о себе, вернуть прежнее расположение или привлечь его внимание впервые, почувствовать себя сопричастными его свету — свету отраженного Солнца — не без надежды урвать что-нибудь взамен. Хотя бы слабую надежду на будущие блага. — Но, золотце, часть из них ты разогнал сам. Часть из них Лоррен выпроводил из Сен-Клу лично, приложив к тому разноплановые усилия, которыми был чрезвычайно горд. — Разогнал? Я сам? Чем же это? Лоррен осторожно пожимает плечами. — Скажи прямо: часть из них разъехалась, потому что я больше не имею возможности никого здесь достойно принимать. И этому тоже, откровенно говоря, Лоррен едва ли не рад. Если в Версаль правдами и неправдами пытались пристроить дочерей, то Сен-Клу имел все шансы стать столицей младших сыновей знатных, но не блещущих богатством родов. То, что поначалу они Филиппа даже развлекали, Лоррена не смущало нимало: его принц, без сомнения, был достоин всеобщей любви. Но то, что каждый в ответ почему-то ожидал от его высочества подарков, денег, титулов, земель и прочих милостей, Лоррена по меньшей мере коробило. Поэтому когда король урезал ренту на содержание Сен-Клу, Лоррен не расстроился, справедливо полагая, что на размере его доходов королевская экономия сильно не скажется. Потребности брата всегда будут его величеством удовлетворены с лихвой. А вот меркантильные искатели благосклонности Филиппа поумерят наконец свой пыл. — Это деньги Франции, — добродетельно вздыхает Лоррен, опуская глаза и рискуя спровоцировать ярость раньше положенного срока. Но Филипп уже не здесь и не с ним. На его скулах играют желваки, глаза мечут молнии, а губы слегка шевелятся. Пальцы в перстнях отстукивают дерганый ритм по столу. Лоррен возносит молитву за то, что этот мысленный разговор проходит без его участия. Стоять на этой линии огня ему хотелось бы меньше всего. Внезапно Филипп замирает и подбирается, вытягиваясь в струну. — Что еще? — неприязненно спрашивает он, крылья его тонкого носа презрительно дергаются и белеют. Мажордом за плечом Лоррена почтительно склоняется с подносом. — Письмо его высочеству Филиппу Первому, герцогу Орлеанскому от принца де Конде, герцога де Бурбона, де Монморанси, де Шатору, де Бельгард... Лицо Филиппа искажается злой гримасой. — Достаточно, — резко обрывает он. — Брось его в камин. Лоррен щелкает пальцами, и растерявшийся мажордом ставит поднос на угол с его стороны стола. Филипп смотрит в окно — застывшим, бесцветным взглядом. В саду потихоньку отцветают розы, желтеют липы и платаны, и к вечеру предосенний ветер гоняет по дорожкам первую опавшую листву. Парк Сен-Клу превосходит версальский — пока превосходит, в нем дышится свободнее и легче, в его аллеях пахнет временем и жасмином, кроны деревьев пышнее и дарят больше тени, а стволы их густо увиты плющом. Лоррен кидает в Филиппа виноградиной. Тот непроизвольно отклоняется, избегает попадания, даже не глядя в его сторону. — Увеличь свое ожидание десятикратно, — предлагает Лоррен. Филипп поворачивается к нему, хмурит брови одновременно вопрошающе и недовольно. — Нет, — поправляется Лоррен. — Лучше стократно. Будет вернее. — О чем ты? — Он ждет письма от тебя. Хочет, чтобы ты написал ему первым. Он король. Лоррен бросает в него вторую ягоду, и Филипп легко перехватывает ее на лету одной рукой. Губы его сжимаются в саркастически-тонкий излом. — Моего письма? О нет, — качает он головой. — Я знаю его достаточно хорошо, поверь мне: он ждет далеко не письма. Он ждет совсем другого. Филипп поднимается с места и идет к окну, распахивает створки стеклянной двери в сад. В нагретую солнцем комнату врывается прохладный августовский воздух, и Филипп подставляет его дуновению лицо. Без пудры и румян кожа его выглядит более смуглой и грубой, но зато и более свежей, живой. — Он ждет, что я не смогу без него. Без его проклятого Версаля. Что Сен-Клу опустеет и станет мне постылым. Что я начну изводиться, тосковать и маяться от скуки, не зная, куда себя деть: здесь — еще больше, чем там. Он ждет, что я пожалею. Лоррен ежится от озноба и молчит, невольно любуясь Филиппом. На неизвестно когда и как загоревшем лице его глаза кажутся еще светлее — цвета небесной синевы. На щеках, подбородке и над губой пробивается щетина, снизу под ресницами залегли тени, но ничто из того не может его испортить. С незавитыми, спутанными после ночи волосами, осунувшийся и беспокойный, с лихорадочным, больным блеском во взгляде, он вдруг кажется Лоррену каким-то совсем неземным. Родным — и бесконечно далеким. Его неискусственная, настоящая красота неизмеримо притягательнее нарисованной идеальной и рождает внутри тянущую, бередящую душу нежность. А еще глухую злость. Почти непреодолимое желание коснуться, пометить, присвоить его себе заставляет Лоррена встать из-за стола и подойти. Он обхватывает Филиппа со спины — бесцеремонно и нагло, как будто по праву власти, утыкается носом ему в затылок, наматывает его волосы на кулак, и оттого, что не встречает отпора, оттого что его порыв встречен молча и без сопротивления, — еще яснее понимает: ему никогда не стать для Филиппа всем. Иначе бы принц такого ему не позволял. Лоррен больно прикусывает его за шею там, где под кожей загнанно бьется жилка, оттягивает ему голову назад и прямо через шелк грубо стискивает полувставший член. Он никогда не будет для Филиппа светом. Не то чтобы он этого ждал, не то чтобы когда-либо к тому стремился, но... Под его нажимом Филипп отклоняется назад, прижимается к нему, заученным движением расставляет ноги. Его принц — вечная звезда с неба: весь в его руках — и безнадежно недосягаем. — Он хочет увидеть, как я приползу к нему на коленях. Как буду умолять о милости. — Ох, — паясничая, выдыхает Лоррен ему в спину, спуская с него штаны к коленям. — Могу его величество в этом вопросе понять. — Ты это видел, — со смешком отзывается Филипп. — Да, — признает Лоррен с неуловимой тенью сожаления. Филипп не отрывает рук, упирающихся в створ окна, и длинные полы рубашки Лоррен просто набрасывает ему на голову, и они свешиваются ему на лицо. Его обнаженное тело открыто солнцу и ветру — и Лоррену — во всей своей бесстыдной красоте. — Он не дождется, — желчно цедит Филипп. — Да. Их можно заметить со стороны сада, и Лоррен ловит себя на желании, чтоб именно так и случилось, чтобы их вместе кто-то увидел, словно ему нужны свидетели, убеждающие его самого в том, что происходящее реально. Он все еще владеет своим сокровищем. Он все еще может делать с Филиппом всё. Но сейчас, когда принц не в духе, гостей в замке и верно осталось немного, шансов, что их вдвоем застанут, почти нет. Он шлепает Филиппа по ляжке, заставляя согнуть ногу и опереться коленом о подлокотник стоящей рядом кушетки. Принц слабо стонет, принимая Лоррена в себя, и подается обратно, когда тот медленно выходит. — Я счастливчик, — со странной горечью констатирует Лоррен, придерживая его за бедро. — Получаю то, что никогда не достанется королю. Он постепенно наращивает скорость, и под его толчками тело Филиппа дергается в навязанном ритме, пытаясь попасть в такт. Лоррену нравится размер этого тела и его вес, нравятся его широкие плечи, перекатывающиеся на спине мышцы, поджарый живот. Широко расставленные руки уже не помогают Филиппу держать равновесие, его ладони скользят, и, чтобы устоять, ему приходится нагнуться и вцепиться в ручку на раме. — Большую часть того, что ты получаешь от меня... — он неровно дышит, и голос его на выдохе срывается в хрип. Он будет кричать, чуть позже, не сейчас, но будет — Лоррен знает верный способ этого добиться. — Большую часть того, что получаешь от меня ты, он вряд ли бы оценил. Еще как оценил бы, мысленно возражает Лоррен. Он хочет тебя всего, целиком и навсегда, и появись у него малейшая возможность — он вряд ли стал бы с кем-то делиться, оставляет Лоррен при себе. Но его молчание слишком красноречиво. Даже оно заставляет Филиппа физически напрячься. — Это не лучший повод для шуток. Как тебе известно. — Конечно, — говорит Лоррен, притягивая его за волосы к себе и затыкая рот поцелуем. — Поэтому я и не шучу.