moonlight sunshine

Лоррен идет за принцем по анфиладе дворцовых залов: почти по-военному — в ногу, только на полшага позади. Льстивые улыбки дам и кавалеров в лицо сменяются обменом выразительными взглядами и перешептываниями за спиной, но Лоррену это нравится. Как нравится и принцу. Он стоит за его спиной во дворе, и, когда во двор въезжает первая карета королевского кортежа, успевает наклониться вперед, чтоб сообщить: "Ты совершенство". Арман рядом с ним презрительно морщится и закатывает глаза, но край беглой улыбки Филиппа, подаренной Лоррену, того стоит. Он наблюдает, как озаряется светом лицо его величества при взгляде на принца. Сегодня король уж очень очевидно Солнце. За столом его высочество сидит по правую руку от брата. Когда король обращается к нему, то касается его кисти под манжетой. В их оживленной беседе Филипп по-настоящему хорош с пробивающимся сквозь пудру естественным румянцем и сияющим блеском глаз. — Какая идиллия, — обращается Лоррен к стоящей поодаль в окружении девичьего цветника Монтеспан. Она смотрит туда же, куда и он.— Святость семейных уз, которую никому невозможно разрушить. Умилительно, не правда ли? В Сен-Клу съехалось слишком много гостей для того, чтобы пренебречь установленным этикетом: места за столом для маркизы не нашлось. С начала обеда король ни разу не встречался с ней взглядом — Лоррен это отметил. Правда и принц о нем самом тоже не вспоминал. — О да, — поворачивается она с тонкой улыбкой. — Красота его высочества особенно расцветает, когда он рядом с братом. Ему словно больше никто и не нужен. — Бесподобно выглядите, божественная Атенаис, — раскланивается Лоррен. — Вероятно, вам что-то и нужно от меня, шевалье, но мне от вас — ничего. — Возможность взглянуть на портрет будущей королевской невестки? Держу пари, вы его не видели, — Лоррен предлагает ей руку и, наклоняясь ближе, снижает тон. — Шанс заставить его величество вас искать? — Для этого мне не нужны вы, — сомневается Монтеспан, но любопытство все же берет верх, и она кладет ладонь на его предплечье. В кабинете маркиза долго, с неподдельным интересом рассматривает портрет немецкой принцессы. — Бедняжка... — заключает она наконец. — Тяжело же ей здесь придется. Ничто так скоро не приводит даже неглупых женщин в хорошее настроение, как отсутствие потенциальных соперниц на горизонте, и глупо этим не пользоваться. — Мы достаточно никчемны друг для друга в качестве союзников, — говорит Лоррен, — но были бы крайне неудобны друг другу в качестве врагов. Атенаис раздумывает недолго. — Нейтралитет меня вполне устроит. ...Он видит, как Филипп танцует на балу. Они поочередно меняются с королем партнершами и, проходя мимо в фигурах менуэта, перебрасываются короткими фразами. Пара Лоррена слишком далека от них, чтобы можно было что-то расслышать. То, что почти с начала фейерверка он не видит Филиппа, не удивительно: после войны принц терпеть их не может. Хуже то, что нигде не видно и короля. Лоррен рассчитывал хотя бы на два дня пасторального единения, но, похоже, этим надеждам не суждено сбыться. Черная ночь взрывается тысячами искр, оглашается визгами и смехом десятков голосов, парк озаряют огни факелов; дорожки и укромные уголки наконец наполнены гуляющими и теми, кто ищет уединения. Из сада освещенный дворец кажется волшебным, сошедшим из старой сказки. Празднование в честь монарха превратило Сен-Клу из приходящего в забвение унылого места в сияющие райские чертоги. И разве Лоррен об этом не мечтал? Он любит балы, фейерверки, маскарады, ломящиеся от яств и вина столы, разноцветье шелков, парчу, блеск драгоценных камней и металлов, танцы, музыку, пьяный хохот, грубые шутки, пошлые фанты, чьи-то стоны за портьерами и легкие приключения в закутках садовых лабиринтов, он любит красивых людей: молодых мужчин — да и женщин тоже — чем их больше вокруг, тем лучше, он любит толпу, потому что чувствует себя в ней своим — одновременно всем нужным и никому не принадлежащим. Бог видит, Лоррен именно этого и ждал. Он возвращается. Идет навстречу высыпавшей из открытых настежь дверей публике, огибает флиртующие парочки, праздно фланирующих кавалеров и стайки хохочущих девиц, проходит мимо степенно несущих себя матрон. Во дворце обычная суета: в залах за карточными играми сидят только шулеры, старики и зануды, обжоры и пьяницы все еще опустошают оставшиеся после трапезы блюда и бутылки, а из покинутых гостями залов слуги уже уносят объедки и грязную посуду, растаскивают ненужные столы и чистят грязь по углам. Лоррен наталкивается на знакомую фигуру в проходе из одного крыла дворца в другое и щелкает пальцами. Лакей живо передает кому-то стопку полотенец, которые нес в руках. — Жозеф, ваша милость, — подсказывает он, приближаясь. — Я помню, — кивает Лоррен, едва не сказав: "не важно". — Поможешь мне раздеться? — Уже ложитесь? — удивленно глупит Жозеф, но, поймав взгляд Лоррена, спохватывается и краснеет. — Да. Конечно. Эта способность ужасно трогательна, холодно отмечает Лоррен, странно сохранить ее при дворе. Он притискивает парня к стене, не доходя до личных покоев. Ладное, крепкое тело, легкая робость в движениях, мягкие на ощупь кудри на затылке — одно то, что ничего не надо объяснять, само по себе хорошо. Мальчик неплох и делает это не в первый раз, все выходит даже лучше, чем Лоррен ожидал, хоть и быстро — впрочем, и это удобно. Его лишь коробит, как тот по-деревенски сплевывает семя на пол. Идти за кошельком нет сил, он вытаскивает из жабо и протягивает парню булавку с аметистом. Жером отшатывается едва ли не в испуге. — Продашь. — Меня обвинят в воровстве. Откуда у таких, как я, подобные вещи? И потом — это много. Я пошел бы с вами и так. — Зря, — говорит Лоррен. — Учись себя ценить дороже. Он сползает по стене спиной, прислоняется затылком, обхватывает рукой колени. — Ладно, как знаешь. — Я думал, что вы ищете Месье. Лоррен мотает головой. — Он в королевском крыле, — утвердительно произносит он. — Да. И с его величеством они... не так чтобы ладят, — Лоррен усмехается формулировке, но парень понимает его слова иначе: — Я не подслушивал, мне сказал Клод, его определили в королевские покои, сам я туда не вхож. А у Месье громкий голос, когда он... не в настроении. Если вам интересно, ваша милость, я могу расспросить. — Не надо, м-м... — Жозеф. — Ничего больше не надо, Жозеф. Иди, — что-то в лице парня меняется, и Лоррен, нехотя подняв руку, треплет его по щеке. — Хороший мальчик. Филипп появляется в спальне ближе к ночи. Толкает двери, так что створки отлетают к стенам, на ходу скидывает и отшвыривает в сторону камзол. На нем уже нет ни ленты, ни пояса, концы развязанного платка болтаются на груди, шея под ним багровая от гнева, и щеки тоже пылают. Лоррен встает ему навстречу, ничего не говоря, ни о чем не спрашивая, но Филипп так же молча идет мимо него к окну, сжимает и разжимает кулаки, плечи его поднимаются и опускаются от раздраженного дыхания. Он долго стоит прямо, глядя куда-то в сад, где все еще горят факелы и для кого-то вовсю продолжается веселье, а потом прислоняется лбом к стеклу. Лоррен разговора не начинает. — Почему все должно быть вот так? — сдавленно, осипшим голосом произносит принц. Лоррен сказал бы ему, что он зря кричит на короля, но это не то, что Филипп сейчас хотел бы услышать. — Почему мы оба не можем как раньше? — оборачивается тот. — Я этого хотел бы. Он идет к Лоррену, толкает его на постель, встает коленями по обе стороны от его бедер, нажимает на плечи, укладывая спиной. Раздевая, Лоррен рвет полы его жилета, и серебряные пуговицы с тонким звоном отскакивают на пол. Пока Филипп освобождает из узкой проймы руки, Лоррен вытягивает наружу нижнюю часть его рубашки, расстегивает на нем штаны. Филипп убирает со своего тела его руки — сначала одну, затем другую — заводит назад, за голову, прижимает запястьями к кровати, наваливается на него всем весом. — Почему между нами все не может быть просто и хорошо, как в детстве? От него пахнет вином и злостью. Лоррену есть, что ответить, но он молчит. Филипп спрашивает не его. ...У него спущены к лодыжкам кюлоты, а на Филиппе лишь рубашка, и он торопливо насаживается сверху, положив одну ладонь Лоррену на шею, когда издалека, за пару комнат, раздаются намеренно громкие шаги, потом скрежет сдвинутого стула и наконец стук в дверь. — Что еще кому нужно? — сквозь зубы рычит Филипп. Они оба с Лорреном знают, что и кому нужно, но ждут, чтобы мажордом сообщил: — Король желает видеть его высочество. — Прямо сейчас? — замедляет Филипп движение, и Лоррен толкается в него сам, заставляя его прикрыть глаза и охнуть. — Он велел сказать: немедленно. — Подождет, — сердито выдыхает Лоррен. — Ручаюсь, пока ты добирался сюда, они с Атенаис успели. Для верности он сжимает пальцы и двигает кулаком резче — сию секунду он Филиппа точно никуда не отпустит. Они заканчивают в спешке, суматошно и ярко, почти одновременно — под смущенный кашель в соседней комнате, и Филипп, влажный и горячий, падает на Лоррена без сил. — Он это делает нарочно, — пытается он выровнять дыхание. — Нарочно, да? — Всего несколько лет, и ты заметил? — Его высочество... — доносится из-за двери. — Иду, — утомленно стонет Филипп. Он не знает, в котором часу вернувшийся Филипп ныряет к нему под одеяло и натягивает сверху свое. Он часто здесь мерзнет. В спальне темно: Лоррен закрыл ставни, чтобы не слышать звуков чужого разгулья снаружи, не видеть света затухающих огней, не чувствовать запаха гари и осенней тревоги. — Что бы я без тебя делал. — Ты мне? — уточняет Лоррен. — Что бы я делал без тебя, Филипп. Лоррен невольно вскидывает брови. Ему нужно целое мгновение, чтоб осознать: это и его имя тоже. Он не помнит, когда последний раз принц обращался к нему так, и потому произнесенное слово кажется чужеродным и пустым. Он так давно для всех "шевалье" — человек с ничего не значащим титулом вместо имени, — что сам к этому привык. — Ну... у меня есть некоторые предположения. — Неверные, — говорит Филипп. Он мелко дрожит и ерзает, чтобы скорее согреться. — Когда ты оказался в тюрьме, король пришел ко мне и сказал: "Ты же знаешь, что будут и другие". — Как это мило, — невесело смеется Лоррен. — Не осуждай его. — Даже не думал. За что тут осуждать? Он прав. — Я ответил, что такого, как ты, у меня больше никогда не будет. От тела Филиппа веет холодом, но дыхание его обжигает, так что от контраста по хребту у Лоррена пробегают мурашки. — Я тебе говорил, что страшно сентиментален? — Ты мне говорил, что если тебя не люблю я, тебя не любит никто, — не ведется на его шутливый тон Филипп. — А я тебе сказал: если я тебя потеряю, то останусь совсем один. Лоррен молчит. Он слегка бы поправил принца: один на один с братом — но момент для подобных правок не самый удачный. — Не останешься, — просто повторяет он. Филипп обнимает его, просовывая руку ему под локоть, прижимается к его спине, сплетает свои ноги с его, сопит ему в шею. У него ледяные ступни, пальцы и кончик носа. Но умиротворенную улыбку на его лице Лоррен ощущает затылком. Это значит: все хорошо. Все действительно прошло как надо. — Он даст тебе всё. Всё, что ты ни попросишь, — говорит он. — Точно так же, как ты выполнишь всё, что бы он тебе ни велел. Пальцы у Филиппа не отогрелись, Лоррен берет его руку и растирает их в своих ладонях. Впереди у него еще четыре дня празднования. В течение которых Филипп и Луи успеют поссориться и помириться — возможно, не по одному разу. Впереди у него целая жизнь, и пока его принц возвращается к нему и после того, и после другого, Лоррен может считать, что она удалась.