moonlight sunshine

Филипп поворачивается с боку на бок, мучительно зевает и мается: то раскинется в постели на спине, то выпрямится в струну вдоль края, то свернется коленями к груди; избавится от одеяла — и укроется им снова. Сонный Лоррен долго терпит эти метания, прежде чем сдвигается на чужую сторону, перекидывает руку Филиппу поперек живота и притягивает его к себе. Филипп фыркает, недовольно толкает его локтем, но Лоррен стискивает его сильнее, забрасывает ногу ему на бедро, пропихивает руку под шею — Филипп сам приподнимает голову, пропуская, притирается щекой к его плечу. — Спи. Все пройдет как надо. Вряд ли Филипп в это верит, но на какое-то время замирает и лежит тихо, не двигаясь, без попыток освободиться от объятий. Но не засыпает. — От тебя горячо, — сообщает он спустя несколько минут. Лоррен молчит. Они лежат, соприкасаясь кожа к коже, в одном на двоих облаке из влажного ночного тепла. — И липко. Филипп вздыхает и то ли лениво, то ли призывно пошевеливается в его руках. Их прошлый заход — жаркий, затяжной, и острый — завершился не более получаса назад, и у Лоррена слипаются глаза, а тело еще не отошло от той истомы. — Не выспишься — не поможет даже пудра. — И хорошо, — говорит Филипп. Лоррен не сразу понимает, что это не ответ на его последние слова. Это похоже на вояж, пустившись в который, невозможно ни остановиться на полпути, ни вернуться в исходную точку, ни управиться в положенный срок. Их сонные, сытые ласки долги и бестолковы — почти бесцельны, но тем и дороже. В них нет ни рваной поспешности страсти, ни азарта, ни лихорадочной суеты, зато с избытком томной нежности и редкого между ними, странного ощущения слияния, почти родства. Такого давно у них не было, они оба словно до конца не уверены в своем желании. В полузабытьи Лоррена укачивает и кружит, как спьяну, хотя за ужином он не злоупотреблял вином. Он куда-то целует Филиппа — без разбора, прикусывает, лижет; гладит то, что оказывается под рукой, прижимается, толкается вслепую, бессмысленно и смешно. Но ему не стыдно, потому что Филипп откликается на малейший его порыв, на каждое касание, принимая все с непривычной благодарностью и трепетом. Филипп не торопится жадно, не подгоняет — и не ускользает, отдаваясь под ним неизвестно кому. Он сейчас с Лорреном — и только. Это волшебно и отчего-то страшно, как в последний раз, и от волнения у Лоррена холодеют руки. Он сам тянет Филиппа наверх, на себя: хочет видеть его лицо, пускай и в блеклом лунном свете. Филипп поднимается замедленно, будто нехотя, перекидывает колено через его живот, упирается ладонями ему в грудь — кончики волос щекочут Лоррену лицо — и опускается осторожно, помалу. Между ног у него скользко и мокро — еще с прошлого раза, он устраивается получше, закусывая губу, вскидывает голову и отклоняется назад, перекинув руки с груди Лоррена на бедра. Бледный свет серым мажет его лоб, подбородок, скулы, темным вычерчен ломаный контур губ. Глаза у Филиппа прикрыты, брови сведены к переносице, а лицо обращено к небу. "Принц молится обо мне", — не к месту вспоминает Лоррен свое давнишнее бахвальство перед Беатрис. — Мое сердце, — шепчет он, нагибая Филиппа для поцелуя. Мой король, добавляет он мысленно то, чего произносить нельзя. Принц уворачивается от попытки его привлечь, уходит от касания: ему неудобно. — Что не так? — открывает он глаза. — Что с тобой? — Если б я умирал, ты бы стал обо мне молиться? Филипп долго смотрит на него молча, не останавливая неспешных движений. — Моя женитьба ничего не изменит, — наконец произносит он. — Ты же знаешь. — Ты бы стал? — повторяет Лоррен. На мгновение ответ кажется ему чем-то очень важным. Принц наклоняется к нему сам, коротко целует в лоб, веки, губы. — И визит короля тоже, — говорит он, прежде чем отстраниться. Лоррен кивает: знаю. — Что за глупость. С чего бы тебе умирать? — Действительно. Ни с чего, — подкидывает его рывком Лоррен, потом еще и еще — все быстрее и быстрее. Открывается второе дыхание, тело наполняется силой и окончательно отпускает сон. Мысль уходит, глупый порыв уже кажется ему пошлостью — Лоррен сам не понимает, что вдруг на него нашло. ...Он обтирает тело принца полотенцем, смоченным пахнущей ванилью и мускусом водой. Филипп податливо подставляется, переворачивается с живота на спину, сгибает и расставляет ноги, поднимает руки — одну за другой. — Не люблю, когда ты такой, — говорит он, внимательно наблюдая за его движениями из-под сощуренных ресниц. — Ты меня пугаешь. — Я и не такой. Не бойся. — А какой? — в лице принца неподдельный интерес, словно они знакомы дня три-четыре, самое большее — встретились неделю назад. — Такой, как ты любишь, конечно, — усмехается Лоррен. — Принести тебе вина, чтобы ты наконец заснул? Он возвращается с бутылкой и двумя бокалами, наполняет их, поставив на комод. За окном потихоньку светлеет, и остается лишь надеяться, что король не поднимет пол-Версаля с рассветом, чтобы побыстрее добраться к брату в Сен-Клу, и даст им с принцем выспаться утром. — Я бы стал, — с неожиданной серьезностью говорит Филипп, взяв из пальцев Лоррена бокал. — Стал бы за тебя молиться. Только умоляю: постарайся, чтобы мне не пришлось. Лоррен клятвенно обещает. От его стараний мало что зависит, думается ему, но зачем об этом сообщать принцу. Уже почти утро, когда Филипп отчетливо произносит: — Как я выгляжу? Лоррен приподнимается на локте, заглядывая ему в лицо. Он крепко спит. — Лучше всех, — уверяет Лоррен, поправляя ему подушку. Они готовы давно — оба, но сносить пустое ожидание для Филиппа всегда невыносимо, а сегодня — сущая пытка. Он в который раз становится перед зеркалом, слепо смотрит туда с полминуты, чтобы призывно обернуться к Лоррену. Слуги с утра сбились с ног, таская туда-сюда одежду, на Жоффре — Жероме? Жоэле? — лица нет от окриков, вспышек гнева, оплеух под горячую руку и сотен взаимоисключающих приказов. Когда Лоррен поднялся с постели и выполз наконец из спальни, мальчишка смотрел на него умоляющим о спасении взглядом. Лоррен выгнал всех, отдав только несколько распоряжений, и один управился с Филиппом за четверть часа. — Тот серый камзол был лучше. — Нет. — Или туфли сюда не подходят. — Идеально. — Я кажусь слишком бледным. — Румян на тебе достаточно. Пудры тоже. — Избыток. — Не дергай лишний раз манжеты, они потеряют свежесть. Лоррен поднимается с места, чтобы привычно встать за его спиной. — Царапает, — показывает Филипп куда-то на шею под затылком, — белошвейка забыла вытащить булавку, посмотри. Лоррен перебрасывает ему волосы на грудь, тщательно прощупывает пальцами мягчайший ворот рубашки: тонкость шитья можно брать за эталон. — Узелок на шве, — обманывает он. — Не двигайся, я откушу. Он делает вид, что откусывает нитку, и попутно целует принца в выступающий позвонок. — Так лучше? Филипп передергивает плечами, придирчиво крутит головой, прислушиваясь к ощущениям, — кивает. Лоррен расправляет кружево его шейного платка, разглаживает ленту, сдвигает бант на поясе, проводит ладонями по спине и груди — больше чтоб успокоить, чем действительно привести платье в порядок. — Безупречно, — отвечает он на незаданный вопрос. — Как еще ты можешь выглядеть, когда твоим нарядом занимаюсь я? — Я смешон в своей заботе о внешности, да? — криво усмехается Филипп. — Это так комично для мужчины, правда? — Мужчины зачастую не меньше... — Я веду себя как капризная шлюха — давай, скажи это, — перебивает принц. — Никогда бы ничего похожего не сказал... Я же не Гиш, — ненавязчиво прибавляет Лоррен. — Только сначала ответь, — Филипп пропускает его слова мимо ушей: — Кому я буду нужен уродом? Чем еще я могу быть интересен? Что у меня есть? Таланты, может быть? Деньги на любой каприз и развлечения? Всеобщий почет, место в государственной жизни? Важное дело, которое приносило бы кому-то пользу? О чем я еще могу печься, по-твоему, когда для всех я только глупая красивая кукла? Не для меня, мог бы сказать Лоррен, но не будет, в подобном русле разговора этот аргумент не имеет веса. — Не для твоих солдат, — говорит он, и Филипп замолкает, наконец-то его услышав. — Их здесь нет. Принц отходит к угловому окну, тяжело упирается в ломберный столик ладонями, опускает голову, ссутуливает плечи. В полуобнаженном осеннем саду вовсю идут последние приготовления: посыпают и ровняют дорожки, устанавливают фейерверки и факелы для вечернего освещения, сметают бесконечно осыпающиеся листья. Где-то далеко звучит музыка и цокают по брусчатке копыта лошадей. Кареты все прибывают и прибывают через центральные ворота во двор — еще с вечера третьего дня конюшни наполовину полны, а замок все больше становится похож на огромный улей. Принц приветствует лично не всех, да и к высокородным гостям выходит не сразу, заботу о размещении и развлечении визитеров взял на себя граф де Гиш и, надо отдать ему должное, прекрасно с ней справляется. Репетиция будущей свадьбы — так воспринимают предстоящий праздник все, от последнего поваренка на кухне до самого короля, Лоррен уверен. От этого ли мрачнеет взгляд Филиппа или от неясной перспективы грядущего разговора с братом, он не знает, но и его самого порой заражает тревогой всеобщее взбудораженное ожидание посреди тусклой ноябрьской тоски. — Он никогда не будет воспринимать меня всерьез, — глядя за стекло, произносит Филипп. — Что бы я ни сделал: как бы ни старался стать ему послушным братом, сколько бы битв ему ни выиграл, сколько б дворцовых этикетов ни навыдумывал по его приказу, сколько б его распоряжений ни исполнил образцово и сколько бы дельных советов ему ни подал, я навсегда останусь для него никчемной фарфоровой безделушкой. Он поднимает руку, запрещая себя прерывать, хотя Лоррен и не собирался. — Я знаю: ты считаешь, что так и лучше. Удобнее. Что в том моя выгода, и, притворяясь дурочкой, я получу намного больше, чем тратя время на бесплодные попытки что-то ему доказать. Но строить из себя идиота не то, о чем я мечтал. — Никогда ничего такого не считал, — немного выждав, не продолжит ли принц дальше, врет Лоррен. — И думаю я об этом совсем другое. Филипп поворачивается лицом к нему, садится на стол и картинно разводит руками. — И что же? Удиви меня. — Считай он тебя дурочкой и фарфоровой безделушкой, не выгнал бы ни с одного заседания совета. Более того, рискну допустить — сделал бы тебя постоянным членом. Окажись ты бездарным полководцем, служить бы тебе бессменным маршалом страны, а будь твои идеи глупы и бесполезны, он с легкостью дал бы слово тебе, а не высказывал бы их от себя. Он не ошибается на твой счет, поверь. И знает тебе реальную цену, — подойдя ближе к Филиппу, Лоррен становится напротив него и стаскивает его за руки со стола. — Не сиди так долго. Помнешь камзол. — Ты придумываешь все эти утешения на ходу или просчитываешь заранее? — наклонив голову, интересуется Филипп. — Я не очень тебя удивил, — смиренно говорит Лоррен, но мелькнувшую в глазах принца искру довольно записывает на свой счет. — Его величество по-королевски заставляет себя ждать. А я бы перехватил что-нибудь до начала торжественного обеда. Присоединишься? — Ты одно из моих условий. Я собираюсь поговорить с братом о нас, — громко кидает принц ему вслед, когда Лоррен прошел уже половину следующего зала. Лоррен возвращается, выглядывает из-за двери, опираясь плечом на створку. — Я не очень тебя удивил, да? — насмешливо выгибает бровь Филипп. — Не вздумай сказать: "нас". Король меня четвертует. — Поучи меня, как мне разговаривать с братом. — Назови еще человек пять или шесть, это будет вернее. — Не сомневайся, ты не единственное мое желание. У меня для короля длинный список, — хмыкает Филипп. — Ты еще здесь? Я буду паштет и куриный жюльен со спаржей. И принеси еще вина. Когда Лоррен возвращается со слугами, Филипп снова утратил веселый вид. Жерар — Жермен? Жозеф? — под его взглядом съеживается и с опаской ставит поднос на стол. — Что, если он мне откажет? — спрашивает Филипп, когда они с Лорреном опять остаются одни. — Что мне делать, если король ответит: "нет"? — Закати истерику, — советует Лоррен, приступая к еде. — Вспомни детские обиды. Заплачь. Впрочем, мне ли тебя учить разговорам с братом? Лицо Филиппа каменеет. — Я не всегда могу оценить то, что ты по непонятной причине считаешь шутками. — Испачкаешь манжеты раньше срока, — говорит Лоррен, придвигая к себе его поднос. Он аккуратно скармливает принцу жюльен и паштет ложку за ложкой. Филипп по привычке открывает рот перед каждым новым куском. — На самом деле, он поступает вполне разумно, — признает он между порциями и глотками вина. — С ее правами на английский престол для нас открываются хорошие виды на Англию. А Пфальц может стать надежным буфером между Францией и Германией. — Мудрость его величества никогда не ставилась мною под сомнение, — охотно подтверждает Лоррен. — Правда жить с этим "буфером" придется тебе, а не ему. Но это, безусловно, лишь подчеркивает гениальность его плана. За дверями слышится шум. Вошедший церемониймейстер сообщает о донесении гонцов: королевский кортеж на подъезде к Виль д'Авре и скоро уже будет близко. Гвардейцы выстроены в каре и готовы к торжественной встрече, большая часть гостей ожидает прибытия его величества в парке. — ...Мне не приходит в голову ничего дурного из детства, как назло. Только то, что он всегда был рядом. Я совсем не помню отца, но с Луи мы были неразлучны. Я помню, как он тащил меня по лестнице в Лувре, когда я вывихнул ногу. А когда заболел в Пале-Рояле, он кричал и топал ногами у спальни, пока его ко мне не впустили. И как-то был наказан вместо меня: соврал, что затеял драку первым, — до сих пор не знаю, зачем... А в Сен-Жермен-ан-Ле, куда мы бежали из Парижа, было так адски холодно, что мы сдвигали кровати, забирались под оба одеяла и только так согревались... Боже, — ловит он взгляд Лоррена, — это не то, о чем ты подумал! Мне было восемь! Фу! — он фыркает и кидает в Лоррена куском хлеба. — Давай ты что-нибудь дурное расскажешь, ты всегда отлично помнишь всякую мерзость. — Я приехал в Пале-Рояль в пятнадцать, ты был на три года старше. Как я могу что-то помнить про Лувр или Сен-Жермен, если меня там с вами не было? — И верно, — удивленно смеется Филипп. — Мне стало казаться, что ты тоже был в моей жизни всегда... Тогда все было немного иначе. И почему не может быть как прежде? У Лоррена есть пара соображений, которые он, пожалуй, оставит при себе. — Король тоже все это помнит, не забывай об этом.