Осколки

Marilyn Manson — Heart-Shaped Glasses

— Ну, знаешь… Мне кажется, это полное дерьмо, — Джим ржёт как умалишённый и давится дымом. Я кошусь на него и выхватываю сигарету из рук — он только и делает, что переводит добро. Курящий, мать его, школьник. — А идея вышибить себе мозги — дерьмо ещё большее, — сухо констатирую и резко торможу, чтобы хорошенько припечатать придурка о бардачок головой. Кто знает, может, поможет. — Моран, ты доиграешься, — шипит и сверкает злющим взглядом, потирая лоб, на что получает подлую ухмылочку и пожатие плечами. — Ты и твоя ебанутая на всю голову Эвр — вот что я называю полным дерьмом, — я пытаюсь подбирать слова — правда пытаюсь, но в голове одни маты, поэтому продолжаю, как есть: — Нужно подстроить твою смерть, а не умирать по-настоящему. Ты разницу чувствуешь вообще? Джим фыркает и высовывает ноги в окно — плевать он хотел на голос разума, на правила безопасности и, по всей видимости, на меня. Начинаю закипать. Всерьез помышляю о том, как убить его, но уже собственноручно. Этот сгусток больных мозгов и воспалённой гениальности порядком начинает меня тревожить. Джим знает это, и его ехидная рожа лишь добавляет праведного огня в жерло вулкана. — Хватит ревновать — это был тантрический секс. Нужно было понять ход её мыслей, — Джим мечтательно закатывает глаза и наматывает на палец бесконечную жевательную резинку. Мне становится и смешно, и грустно — Холмсы определённо созданы для того, чтобы Мориарти ебанулся окончательно и бесповоротно. Вот только я такого исхода для него не желаю. Поэтому продолжаю гнуть свою линию, уже порядком заебавшись, но героически не сдаваясь. — Да хоть оральный, вертикальный, парадоксальный — мне плевать. Идти на заклание по её долбанутому плану — не вариант и всё. — Твои варианты, полковник? — напыщенно-серьёзно уточняет Джим, заваливаясь на моё плечо спиной и показывая средний палец засмотревшемуся в нашу сторону водиле. В Джимовской голове определённо вертятся какие-то заумные идейки, до которых мне далеко, но я человек приземлённый и на гениальность не претендую — в мою задачу входит спасение этой многострадальной шкуры, и я буду делать это даже вопреки его желаниям, визгам и упрекам. — Ричард. Пусть это будет Ричард. Тишина многолика. В данный момент тишина разъедает салон машины ядом, я почти физически чувствую, как Джим сжигает меня своей свирепостью — ощущение, будто температура поднялась на несколько градусов мгновенно, но я терплю. Я знаю, что это рано или поздно кончится. И это кончается, на моё счастье, довольно быстро. — Нет, Себастьян. Мой брат неприкосновенен. — Шесть попыток суицида, одна — почти удалась, — напоминаю о том, что он и без меня помнит прекрасно. Получаю толчок под рёбра и приклеенную жвачку на руль в отместку. Глаза сверкают как у Цербера — морально готовлюсь к бою, который, как знаю точно, проиграю без возможности взять реванш. — Его смерть — в его руках. Не в моих, Моран. Я торможу на парковке какого-то торгового центра и смотрю ему в глаза — так долго, насколько позволяет сам Джим. Он моргает, морщится и выдаёт свой вердикт, от которого я выдыхаю всю боль мира разом. — Я принесу смерть в его руки, но если он не захочет, то я оставлю её себе целиком. Так тебя устроит, мой дорогой полковник? — Вполне, — договор хлипкий и шаткий, но я рад. А рано радоваться — значит прослыть законченным идиотом. И я им прослыл для себя навечно. * — Рич, почему не ты? — смотрю в лицо Джима, где от Джима лишь раздробленная усталость и глаза-блюдца с разлитыми чернилами. Хочется выть, но я держусь. Он курит глубоко, с пониманием, что от Джима его отдаляет ещё дальше. Не могу смотреть. Не могу. Не могу. Не могу! — Себ, ты разве не понял? Он и не собирался мне ничего отдавать. Он всегда хотел быть первым. И в смерти тоже. Ричард кладет белые лилии на могилу брата и тушит окурок об серую плиту. А после с силой размазывает слёзы по лицу и договаривает то, что я и так знал, но решил не учитывать. Не желал. — И ещё — он просто нас любил. Бросил тебя, меня, всё, чтобы самому не потерять однажды. Вот такой он, наш Джим, блять, Мориарти, упокой господь его душу. Я смотрю на него пустым взглядом и киваю. Впервые вижу, что Ричард не тень Джима, а кто-то больший. Для Джима точно. Стараюсь это уважать. — Хоть ты не помри так бездарно, Ричи. — Хотел бы сказать, что обещаю, но это вряд ли. У нас это семейное, ну, знаешь, — он усмехается, мягко стучит по плечу и уходит. Я остаюсь с дырой навылет и ясным пониманием того, что на одного оставшегося Мориарти явно слишком много трёх Холмсов. Поправимо.