Осколки

Gaelic Storm — Black is the colour

В чреве своём война носила разных ублюдков, но Себастьян был особенно хорош. Себастьян был её любимым сыном.   Романтизмом не страдал — шальные пули, как многие другие отпрыски, ловить головой не пытался. Жизнью дорожил, но всегда был готов к её потере; действовал по уставу, но и правила нарушал, если того требовала ситуация; сохранял холодный рассудок, когда у товарищей съезжала крыша; убивал без тахикардии сердца, без лишних раздумий, недрогнувшей рукой.   Себастьян материнскую любовь войны чувствовал обожжённой солнцем Афгана кожей и нежился в ней, как никогда не нежился в руках родной матери. Та была холодной, отстранённой и будто бы неживой вовсе, а война же горела пламенем, будила взрывами, заставляла действовать, учила правде, показывала ценность жизни близостью к смерти. К ногам её Себастьян приносил трофеи, и она лишь изредка проливала его кровь на жгучие пески, как любящая мать, воспитания ради, журила своё дитя за проказы.   Он любил её беззаветно, отчаянно, безгранично. Когда пришла пора прощаться, Себастьян ощутил солёный привкус во рту, да и в глазах защипало. Она отпустила его с богом, на память оставив два шрама — родимых пятна: белесую полосу под сердцем от ножа одного афганца, кормившего собой червей в земле, и сшитый криво и наспех шрам от пули на левом плече.   Ушёл полковником. Да хоть генералом бы ушёл, Себастьяну было плевать: войну он понимал глубинно, подкожно, и звания тут были ни при чём. Они были связаны кровавой пуповиной, и когда обрезали её, он ощутил пустоту такую страшную, что впору выть.   Себастьян смолчал — война слабаков не жаловала. Уходить нужно достойно, достойно он и ушёл. Солнце Афганистана в последний раз обожгло его сухую кожу, горячий ветер поднял вихрь песка, и совсем скоро следы армейских сапог замело, как и не бывало.   *   В Лондоне Морана ждали моросящий дождь, набухшие тучи, снующие на дороге кэбы и тотальная пустота. Его боевых товарищей, которым повезло меньше, тревожили фантомные боли на месте оторванных конечностей, и Себастьян смог ощутить такую боль на собственной шкуре: война будто вырвала часть его души, а взамен не оставила ничего. Он помнил её пульсацию порой, как наяву, но память — лживая напарница, и полагаться на неё Себастьян едва ли мог.   Нужно было заполнить дыру, и в ход шло всё: алкоголь, карты, наркотики, случайные женщины. Легче не становилось, и нервы начинали сдавать. Изредка, будучи совсем пьяным, Себастьян крутил в руках беретту и, словно в шутку, подставлял её дуло к своему виску. Пистолет он предусмотрительно не заряжал, но что-то внутри подсказывало — однажды он пойдёт ва-банк и ставку проиграет.   То, что на пути в никуда ему подвернулся Джим, можно было назвать чудом. В какой-то мере Джим спас Себастьяна, отвёл беду, но лишь для того, чтобы привести к беде пострашнее.   Какой человек, такие и чудеса. Себастьян знал, на что шёл. На это даже не стоило тратить слова, потому что хватило одного пристального взгляда для понимания: Джим готов к бездне, ведь однажды из её недр и явился на свет.   Если Себастьян был клеймён — или же помазан — войной, то Джим носил на себе печать смерти. Такое либо видишь, либо нет, третьего не дано. Себастьян и Джим видели друг друга насквозь, и притянулись магнитом, ведь смерть и война всегда и во все времена держались рука об руку.   Пустота в груди Себастьяна заполнялась полуночным шёпотом, сплетением рук, истерическим хохотом, безумными блестящими зрачками, мерным дыханием чужого сна. Джим проникал под Моранские рёбра и там сплетал из паучьих сетей рай и ад воедино, показывал смерть и жизнь, как ведал и понимал их сам. Себастьян делился с ним войной и не жадничал: Джим на ней не бывал и порой ужасно грустил, что кровавый её триумф не узрел воочию. Когда Себастьян поддавался на уговоры и принимался за рассказы, коих было не счесть, Джим с улыбкой прикрывал веки, и на изнанке сознания мелькали взрывы, враги, и её величество Смерть шествовала за сестрой, собирая её дары, как перезрелые лесные ягоды. По её бледным худосочным рукам стекал алый их нектар и падал на жёлтые барханы, и застывшие глаза новорождённых мертвецов следили за ней неустанно и пристально. Никого не забыла и всех забрала с собой — милосердная, очищающая, любящая каждого и любого без разбора на хороших и плохих. Джим распахивал свои сумасшедшие глаза, и в их глубине Себастьян замечал замершие слёзы. Впору было выть, но он лишь притягивал Джима ближе и окунался в молчание на двоих — самое громогласное молчание в мире.   И когда время для разлуки пришло, Себастьян не удивился — просто небо упало на плечи и придавило к земле. Себастьян знал, на что, чёрт возьми, шёл, но, как дурак, хватался за руки Джима, запихивал его за пазуху и не мог отпустить. Себастьян не боялся ничего, кроме той пустоты, что случится. Джим прощал его за эгоизм и страхи, за отчаяние и ярость, но ничего не мог поделать — смерть манила его в свои объятия, и выбор заключался лишь в том, как он уйдёт.   Джим взял беретту Себастьяна, потому что хотел умереть на его войне. Горло саднило от соли, и только ради Джима Себастьян позволил слезам стечь по скулам — Джим стёр их холодными, будто уже мёртвыми пальцами и прижался лбом ко лбу в последний раз.   Поцелуй застыл на сухих губах, и Джим ушёл. Пустота заполняла собой всё и стала самим Себастьяном, когда выстрел прогремел в наушник.   Оптический прицел транслировал смерть в прямом эфире — Себастьян знал, знал, знал на что шёл, но не знал лишь одного — как теперь идти.   *   В чреве своём война носила разных ублюдков, но Себастьян был особенно хорош. Себастьян был её любимым сыном: умирая от милосердной пули в груди, он улыбался палящему солнцу Афганистана вновь.