I'm sorry, Dave

      Роза должна была быть синей, думал я.       Синий – цвет верности, упорства, настойчивости, самоотверженности.       Последний час после того, как Геракл подрался с ее лучшим другом прошел как в тумане. Все началось с такого банального «Я тебе все объясню» и продолжилось тем, что он начал просто крушить все, что попадалось ему под руку. Я еще долго не понимал, почему он вдруг стал так одержим гневом. Он кое-как дышал, еле связывал слова в предложения и буквально все время матерился и кричал: «Почему?»       – Малыш, я... – попыталась Миранда, шагнув в его сторону, но он мгновенно вскинул руки, запретив ей любое телодвижение в свою сторону.       Замолчал и просто уставился на нее сверху вниз. В глазах глубокое разочарование, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Он словно сдерживался из последних сил, но я совершенно не видел в нем желания ударить ее. Он не мог. Слишком любил, так понимаю.       Роза должна была быть синей, думал я. И я еще никогда так глубоко не ошибался.       Я пристально всматривался в его лицо. Столько эмоций, столько боли, ярости, сожаления... скорби. Он словно потерял все, что когда-либо имел. И если всего час назад я воспринимал его лишь как преграду, то сейчас проникся к нему сожалением.       – Я все объясню, – повторилась Миранда, кое-как проглотив подступающие слезы.       И ее я не узнавал. Некогда сильная, своенравная и горделивая особа превратилась в хрупкую вазочку, коснувшись которой можно было бы разбить вдребезги.       Я все еще мало понимал, что происходит. Словно ответ был прямо перед моими глазами, но я просто отказывался его видеть и воспринимать за действительность.       Джозеф все смотрел на нее этим презирающим взглядом. И самое удивительное тут то, что, вопреки всему, я все еще видел в его глазах глубокую любовь к этой девушке. Это восторгало, поражало.       Сама же Миранда, опустив стыдливо глаза в пол, нервно перебирала пальцы на руках. Так сильно боялась смотреть ему в глаза.       – Говори, – сухо бросил Кинг, остудив свой пыл, а девушка, сделав глубокий вдох, попыталась начать, но тут же забыла все слова. Тяжело выдохнула, – не с чего начать? – хмыкнул парень, сжав кулаки крепче. Я мельком оглянулся на его лицо: по щеке скатилась одинокая слеза, но он держался твердо.       Я все еще не хотел принимать реальность.       – Давай… – шмыгнув носом, он сделал шаг в сторону и нервно отсмеялся, дабы скрыть свою слабость, – давай, ты начнешь с того, что ты – девушка моих снов, предмет моих обожаний, любовь всей моей убогой жизни – изменила мне....       Мысли спутались в одну кучу. Мир просто всем своим громадным весом рухнул и свалился мне на грудную клетку, отобрав всякую возможность нормально дышать. Дальше я мало что помню. Я не стал слушать все. Лишь приметив некоторые детали, поспешил на выход. Стало настолько тошно и больно, словно изменили не ему, а мне. Воздуха, казалось, так мало ― дышалось тяжело. Но тем не менее я стоял на крыльце и просто курил, пытаясь сложишь всю новую информацию в общую картину.       Не складывалось. Не верилось.       Больно и до тошноты обидно, ведь я так отчаянно верил в девушку, что сейчас всеми силами пыталась убедить своего Короля в том, что это простое недоразумение, что виной тому алкоголь. Удивительно, что столь умная особа прикрывается сладким пуншем с ромом, когда это только отягчает ее и без того шаткое положение.       Я стоял один и думал о многом: о том, сколько времени я потерял, пытаясь завоевать ее внимание. Жалел ли я? Безусловно, нет. Оно того стоило. Чувства всегда стоят нашего времени. Разочарован? Возможно. Кто бы не был разочарован, узнав такое? Разбито ли у меня сердце? Однозначно.       Пусть она никогда и не отвечала мне взаимностью, но мое сердце разбилось с таким же сильным грохотом, как и сердце Геракла.       Я думал о многом: о том, что так сильно скучаю по своей сестре, которую не видел уже больше полугода. О том, что этот вечер закончился совсем не так, как должен был.       – Да, солнышко, папа приедет совсем скоро, – услышал позади себя и слегка встрепенулся. Оглянувшись, увидел Луи, что сладко беседовал со своей дочерью, я так полагаю, – кстати, малышка, представляешь, ко мне сегодня заходил сам Санта Клаус. Просил передать большой и красивый подарок, – нежно улыбнулся своей дочери, – не знаю, что это, Лиз, как я могу открыть твой подарок? – Смеялся. – Папа скоро приедет, обещаю, – сбросил вызов и, потянувшись в задний карман, достал пачку сигарет, – есть зажигалка? – обратился ко мне, а я молча поделился огнем. – Да уж, не думал я, что здесь будет все так серьезно, – я молчал. Сказать было абсолютно нечего. Да и не хотелось говорить вообще.       Мы так и стояли вдвоем. Молча курили, слыша тяжелые выдохи друг друга, пока спустя какое-то время из дома не выбежал Джоуи. Озверенный гневом, он быстро пробежал к своей машине и просто начал отчаянно колотить ее кулаками. Кричал от боли, что горела у него в груди. Я понимал его. Искренне понимал каждое его действие.       – Джо, – выбежала за ним Лейтон и подбежала к нему, старательно пыталась остановить его, а Луи, как ее верный рыцарь, вскочил со своего места и просто помчался к ней, чтобы, не дай Бог, этот парень не покалечил ее, – отпусти, – отмахивалась от него девушка.       – Лейтон… – грубо прикрикнул Луи, схватив ее за запястье.       – От-пус-ти, – сквозь зубы прошипела она в ответ, – если бы ты был на его месте, что бы ты делал?       – Сладкая…       Джоуи, наконец, прекратил колотить свою машину и просто обессиленно сел на холодную, чуть заснеженную землю, уставившись на окровавленные кулаки. Могу поклясться, это боль для него была просто ничем в сравнение с тем, что творилось в груди.       Лейтон, оттолкнув Луи, села рядом с парнем и осторожно взяла его за руку, а я в свою очередь спустился с крыльца и сделал всего пару шагов к ним. Хотел услышать то, что она скажет:       – Хэй, – еле слышно произнесла.       – Не хочу об этом говорить, Лейтон.       – Знаю, – она пристроилась чуть теснее к нему и прилегла на его плечо, а ее рыцарь, что вопреки всем ее запретам остался рядом, накрыл ее плечи своей курткой.       Луи точно знал, что сейчас нужно сказать, но не спешил с действиями. Ждал, когда парень будет готов. А я тихонько вернулся в дом, дабы не нарушать этой прекрасной и душевной композиции.       Я был сломлен. Буквально убит тем, что совершила этот прекрасный «олень» со своим мужчиной. В голове не укладывалось, что она вообще на это была способна. Вернувшись в дом, я окаменел вовсе ¬– вместо того, чтобы выручать своего мужчину, она замазывала раны Уолтеру и тихо дула на них, когда парень слегка шипел от жжения.       – Эд, – заметила она меня и тут же подбежала ко мне, – как он?       – Тебя волнует? – Оглянувшись на Уолтера, спросил я. – Роза должна быть синей, думал я. В итоге ты оказалась американским лизихитоном. Красива, но зловонна…       – Как ты можешь это говорить? – удивилась девушка.       – Как ты можешь все еще строить из себя недотрогу?       – Ты не понимаешь, – закачала расстроено головой Миранда.       – И не пойму. Мне не понять этого. Не понять того, как девушка, имея мужчину, называя его своим королем, буквально восторгаясь им, несмотря ни на что, просто предает его. Мне этого не понять. Возможно, я старомоден, но я уважаю верность, – протянул ей тот самый рисунок с ее интерпретациями, который уже ничего не значит. – Спасибо за ужин, мисс Лоуэлл, запомню я его надолго, – не дождавшись от нее ответа, спокойно вышел за дверь и просто позвонил самому родному человеку, который у меня есть:       – Гарри? – изумленно ответила Джемма, взяв трубку буквально после двух гудков.       – С Новым годом, сестричка, – усмехнулся сквозь боль и разочарование.       – Прилетай ко мне в Нью-Йорк, братик, – лишь предложила она, – Трой сварит горячего глинтвейна, я разожгу камин, ты привезешь зефира… и расскажешь, кто на этот раз разбил тебе сердце, – и стало немного легче. Так, что я широко улыбнулся, яро игнорируя наличие слез. – Все будет хорошо, солнце.       – Навещу племяшку, – усмехнулся, – скоро буду.       Спустившись, я лицезрел все ту же картину, но на этот раз Луи тоже сел рядом с Джоуи, что был в этом идиотском коротком платье Миранды, в которое я заставил его одеться. И вместо оглушающей тишины, я слышал тихий и размеренный голос Луи, который лишь сейчас решился сказать самые правильные слова:       – Мир не идеален, Джоуи. И ты довольно молод. Я был влюблен так же, как и ты. И я точно знаю, что это за чувство. Когда ты делаешь все для этого человека. Неважно, в каком ты состоянии. Устал, убит. Неважно. Дороже нее нет никого, и ты делаешь все, чтобы она никогда не чувствовала себя ненужной, нелюбимой. Я знаю это чувство, когда ты видишь ее, и у тебя дыхание перехватывает. Одновременно не можешь на нее смотреть и не можешь оторвать от нее взгляд. Одновременно хочешь говорить всю ночь с ней обо всем на свете и не можешь найти и слова, чтобы описать всю прелесть ее глаз. Я знаю это чувство. И это чувство стоит всей боли, что принесет расставание или же предательства. Оно того стоит и всегда того стоило. Никогда нельзя жалеть об этом чувстве. И я, точно так же, как ты, знаю, с какой болью разбивается сердце. Время его не вылечит. Вылечит его другой человек, который вновь вызовет то самое чувство, – он на мгновение оглянулся на Лейтон и кротко улыбнулся. – Любовь не всегда бывает одной единственной на всю жизнь. И если сейчас ты уверен в том, что никого другого ты не полюбишь так же сильно, как ты любил ее, то я скажу, что ты прав. Может, ты будешь любить сильнее или меньше, но ты будешь, – завершил Томлинсон.       Джоуи, набравшись сил, встал на ноги и, благодарно кивнув Луи, поднялся в дом, чтобы с честью закончить эти «идеальные» отношения.       – Это было прекрасно, – похвалила Лейтон, вновь взглянув на него с этим восторгом в глазах. Между ними я видел ту самую любовь, о которой я мечтал – искренняя, чистая и ничем не омраченная, – о ком ты говорил?       – Мне 37, сладкая, и я был влюблен до тебя. Настолько сильно, что, потеряв ее, полностью ушел в работу, чтобы не чувствовать это жжение в груди. Я надеялся, что оно пройдет, что работа отвлечет меня от этого. Но каждый раз, когда я возвращался в свою холостятскую квартиру, я вновь ощущал глубокую опустошенность… пока не появилась ты.       Лейтон нежно улыбнулась ему:       – О ком ты говорил? – переспросила она, так и не услышав ответ.       – О матери Лиззи, – опустив голову, признался, – костюм Сейлормун тебе очень даже к лицу, – девушка никак не могла снять улыбку с лица:       – Я хочу, чтобы ты знал кое-что…       – Я давно не говорил этих слов девушке…       – Можно я закончу?       – Я знаю, что ты хочешь сказать.       – Да? – удивилась девушка. – И что же?       – Я тоже тебя люблю, Лейтон Хардман, – она просияла от счастья и просто поцеловала мужчину.       – Да, именно это, – призналась и крепко обняла его.       Неохотно выпустив ее из своих рук, он протянул ей маленькую коробочку с красной лентой:       – Я, возможно, тороплюсь, – я в шоке уставился на все это, все еще стоя от них на приличном расстоянии, чтобы не смущать, – но я хочу, чтобы прилетая в Лос-Анджелес, ты была дома, – взяв коробочку, она аккуратно развязала ленту, – это ключи от моего дома. Я хочу, чтобы ты жила там. Я буду прилетать при первой же возможности и возвращаться домой к тебе.       А я, отпустив тяжесть тревоги в груди, дождался такси и отправился в аэропорт.