soulmate

Любовь — как вишня в цвете: быстро теряет свою красоту.

       Больше всего на свете сейчас хочется тишины: пусть пустой и обречённой, но тишины. Не хочется слышать ни собственного дыхания, ни биения сердца, ни, тем более, — отголосков совести, которая бесконечно звоном в голове напоминает о том, чего не должно было даже существовать.        Запах медикаментов впитывается в засаленные волосы, дрожащие пальцы касаются век, которые, кажется, весят целую тонну. Хосок не может точно сказать, когда спал в последний раз, но тот ужас, поселившийся в его теле почти два месяца назад, до сих пор не даёт вернуться к прежней жизни.        Кроме звона в голове — вездесущий писк приборов, в ладони — чужая, холодная и мертвецки бледная. Хосок растирает пальцами чужую кожу, чувствует, как ненависть снова закипает в его крови и выдыхает. Он ненавидит не только себя, но и весь этот проклятый мир с его проклятыми метками. Ненавидит Ким Намджуна, всем сердцем ненавидит. Взгляд опускается на бледное лицо, на губы, которые не расползаются в улыбку уже так долго, что Хосок почти забыл. Последние напоминания — несчастные фотографии в телефоне. Тэхён красивый. Всегда был красивым. И даже сейчас не прекращает оставаться единственным.        Мысль о том, что Намджун снова едва не забрал самое ценное в его жизни больше не теряется: мигает неоновыми огнями под черепной коробкой и просит не прощать. Хосок наклоняется ниже, целует холодные пальцы и вслушивается в размеренное дыхание. Тэхён прекрасен даже такой: тощий, с перебинтованной головой, иглами и датчиками по всему телу, с чужим именем на запястье. Любимый.        — Я люблю тебя, — Хосок не устаёт повторять. Сжимает в руке чужую ладонь ещё раз, кидает беглый взгляд на испортившуюся погоду за окном и поднимается на ноги. По спине тут же ползёт озноб, голова разрывается на миллиарды частиц и ноги подкашиваются сами собой: Хосок падает обратно на стул, потирает виски и повторяет про себя, что это не конец. Что с этим можно жить — он и будет. Не один. Куртка не помогает согреться: Хосок плотнее кутается в тонкую ткань при выходе из больницы, трясущимися пальцами вытаскивает сигарету и подкуривает. Едкий дым тут же обжигает горло: кашель рвётся наружу вместе с внутренностями и выпитым утром кофе, окурок летит на землю, сминается носком тяжёлого ботинка, а долгожданный ливень обрушивается на городок, чьё население не составляет и пяти тысяч человек.        Вокруг ни души. Капающая с волос вода застилает глаза; или это слёзы? Непонятно. Шум в голове только усиливается, когда Хосок пересекает черту тринадцатой улицы и медленно проплывает мимо закрывшегося пару недель назад бара. На вывеске почти обвалившееся название «Big Pig», под ним ровным шрифтом выведено приевшееся любому бывавшему здесь «Добро пожаловать». Хосок на секунду останавливается, смахивает с волос лишнюю влагу и стягивает куртку, прежде чем войти вовнутрь.        Все столики и стулья перевёрнуты — сброшены в конец зала, пол покрыт слоем пыли: на уборку не хватает времени. Хосок стягивает с себя узкие брюки — бросает на пол тут же; шлёпает босыми ногами до лестницы на второй этаж и почти не чувствует тянувшего сквозняка.        В комнате на втором этаже безупречный порядок, всюду цветы, фоторамки и вещи. Чужие. Пахнущие едва ли не счастьем: Хосок по привычке обводит улыбающееся лицо на одной из сотни фото и сглатывает вязкую слюну. Перед глазами нещадно плывёт.        Рука чисто на автомате нащупывает кран, выкручивает вентиль на полную, и шум воды заполняет собой всё: пространство и время, вытесняет головные боли и стремится сам стать ею. Чон стягивает с себя футболку, окунает лицо в ледяную воду и шлёпает по щекам прежде, чем достаёт склянку с таблетками. Парочка — и всё пройдёт. Эмоции, чувства, вездесущая боль. Хосок глотает, даже не запивая, и только потом смотрит на своё отражение в треснувшем зеркале как на проклятие.        — Отвратительно, — почти шёпотом, где-то на грани сознания. Пальцы против воли поднимаются к шее, ползут вниз, оставляя за собой след от воды и царапают — соскабливают тонкий слой кожи на ключицах, где огнём горит чужое имя. Витиеватое, больше похожее на тернии, из которых к звёздам не выбраться.        — Мин Юнги, — обжигает и язык. Ненависть скапливается в груди и криком рвётся наружу. В голове щемящая пустота, заполненная болью до краёв, — Мин Юнги.        Воспоминания липким страхом ложатся на кожу, заставляют окунуться в прошлое: вспомнить тот день до малейших деталей. И перекошенное в сожалении и страхе лицо Намджуна, который стоял под дулом пистолета и не мог сказать ни слова, тогда как самый нужный человек умирал из-за него, лёжа в вонючей траве. Помнит полный ненависти и отчаяния взгляд Юнги, который до последнего сопротивлялся и пытался спасти человека, который изначально был чужим. Помнит собственный выстрел, который болью отдался в собственном теле и едва не слетевший с катушек рассудок, который после этого не функционирует, как положено. Чёрт бы побрал тот день. Чёрт бы побрал эту грёбаную метку с этим проклятым именем. Чёрт бы побрал тот кусок души, который навечно запечатлён в груди. Хосок прикладывает ладонь к сердцу и выравнивает дыхание.        Шум воды затихает, с улицы доносится звуки дождя и редко проезжающих мимо машин. Хочется покончить со всем этим: взгляд случайно падает на старый намджунов револьвер, лежащий приговором на столе и желание тут же пропадает. Вспоминается измученное лицо Тэхёна и собственное проклятие.        Хосок хватает забытый с утра мобильный с кровати, проверяет почту и почти не удивляется, когда видит знакомый номер мобильного телефона в пропущенных звонках. Чон не заставляет себя долго ждать: набирает номер заново, ждёт пару длинных гудков и тут же сбрасывает, чтобы спустя мгновенье получить сообщение с адресом и номером телефона. Чтобы получить сообщение, в конце которого будет пестрить сладкое на вкус имя предателя. Хончоль.        Улыбка сама липнет к лицу: Хосок накидывает на тело светлую рубашку, натягивает сухие брюки и ныряет ступнями в тапочки. Топот ног по лестнице заполняет тишину здания: Хосок чувствует нарастающий чужой страх, ловит всеми своими эмоциями чужой ужас и смакует на языке. Настало время рыбке вернуться в море.        Хосок отпирает двери в одно из ранее подсобных помещений, щёлкает выключателем и всем своим телом впитывает обречённость и боль, расплывающуюся волнами по телу. Чон смотрит на лежащего на импровизированной кровати человека, едва на вид живого, с бинтами и жалкими подобиями перевязок по всему телу, с синими дорожками вен и погасшим взглядом. Улыбка и жажда отмщения прилипает к лицу, Хосок дёргается: рука снова начинает дрожать, но останавливаться сейчас — значит упустить прекрасную возможность. Чон щёлкает камерой на телефоне, делает смазанный снимок и почти сразу отправляет на присланный Хончолем номер.        — Будь хорошим мальчиком, Юнги-я, — шепчет Хосок, прежде чем закрыть двери и провалиться в океан из чувств и боли. Не своих. Чужих совершенно.        Смех истерикой выливается наружу, когда телефон в руках начинает вибрировать. Хосок сползает по стенке вниз, с излишним азартом гасит в себе рвущееся из груди желание разбить телефон вдребезги о стену напротив и принимает вызов. Улыбка застывает на лице, эмоции концентрируются на чистой ненависти и желании уничтожить — от злости сводит скулы. Говорить не хочется совсем.        — Привет, Намджуни.        Хосок не узнаёт свой голос, не слышит ничего с того конца провода, сбрасывает вызов и почти не дышит. Легче не стало. Определённо нет.