soulmate

Пока я был там, почти не обращал внимания на пейзаж вокруг. Ничем не примечательный — я даже представить себе не мог, что спустя восемнадцать лет буду помнить его так отчётливо. Харуки Мураками «Норвежский лес»

       Невыносимо жарко. Воздух, кажется, раскалён до предела: висит тяжёлый запах выхлопных газов, через приоткрытую форточку слышится визг шин по асфальту и оживлённые крики людей. Намджун отчаянно жмётся обнажённой спиной к бетонной стене в надежде охладиться хотя бы немного и боится открывать глаза. Не спасает. Уже через считанные мгновения к нему прижимается ещё более горячее, чем весь этот мир, тело. Намджун чисто на автомате перебрасывает руку через чужие плечи и выдыхает. Нос щекочут влажные от пота волосы, лёгкие заполняет сладковатый аромат геля для душа, а в груди снова всё сжимается в комок.        Чимин, до этого спящий под боком, ворочается, что-то бубнит под нос и утыкается лбом в чужую грудь. Легче не становится, становится только хуже, потому что глаза открывать всё так же не хочется. Намджун так отчаянно хочет вернуться в то время, когда не знал никакого Пак Чимина, не знал Тэхёна, и его тоже не знал. По телу расползается чувство беспомощности: шевелиться хочется меньше всего, ноги, словно ватные, переплетены с ногами Чимина, на часах, вероятнее всего, давно за полдень, за окном — окраина мегаполиса, но даже тут улицы оживлены почти всегда.        После переезда (который, в прочем, можно считать очередным побегом) прошло чуть больше месяца, но чувствовать себя лучше никто не стал. Намджун с тех самых пор выходил на улицу всего пару раз, и те — бесполезные попытки найти работу. Хончоль с сестрой Чимина исчезли практически сразу, Намджун не слышал о них уже пару недель; и только Чимин — этот ребёнок солнца, человек с его, Намджуна, именем на запястье не изменился ни капли.        Стоит открыть глаза — ослепнуть от яркого света, бьющего сквозь тонкий тюль на окнах, в глаза тут же бросается улыбка. Ещё более яркая и тёплая, почти невинная, если не брать в расчёт всё то, что он успел пережить.        — Доброе утро, — тянет Чимин осипшим ото сна голосом и ластится ещё ближе, хотя места за его спиной хоть отбавляй. Намджун упирается лопатками в бетонную стену, шаркает кожей о неровное покрытие, стремится избежать любых прикосновений, но руки уже сами притягивают: пальцы тонут в мягких волосах, губы касаются чужого лба и снова клонит в сон.        На календаре воскресный день, на часах — пять минут до полудня. Глаза жжёт от яркого света, и Намджун, если честно, так скучает по тем временам, когда вокруг всё было сплошным серым, как и его жизнь, цветом.        — Доброе, — Намджун переворачивается, потягивается в пояснице: суставчики хрустят до зубного скрежета противно, но сразу после накатывает расслабление вперемешку с наслаждением. Желание побыть одному не исчезает: накатывает волнами пару раз за неделю, особенно сейчас — когда Чимин обнимает со спины, оставляет горящий след от губ на плечах, и чувства — эти бесконечные мини взрывы в груди, от которых можно только умирать. Слишком сильно, слишком ярко. Слишком для Намджуна. Возможно — для всего мира тоже.        Босые ступни обжигает тепло нагретого солнцем пола. Неприятно. Намджун ныряет ногами в тапочки, уныло плетётся до окна и захлопывает форточку: становится в разы тише. Эта тишина не успокаивает, наоборот — обволакивает, заставляет нырнуть в собственные мысли и не выбраться оттуда сухим. Шторы со звоном петель на гардине смыкаются, погружая крохотную квартирку-студию в приятный полумрак.        Чимин откидывается на подушки, растягивает губы в улыбке, и он так отчаянно похож на ту самую заветную чистоту, что свежевыстроенные барьеры лопаются — ломаются, трескаются, летят к чертям. Намджун не говорит ни слова, даже выбитое на его черепной коробке чувство вины на мгновение исчезает, теряется перед этой чистотой и позволяет на секунду стать собой.        Кожа у Чимина тёплая, почти горячая, пахнет сладким гелем от душа. Намджун оставляет на ней пару поцелуев, тянется к губам — почти желанным, и замирает в паре сантиметрах. Чувствует горячее дыхание на своих губах, короткие, но цепкие пальцы на своих плечах, смотрит в эти горящие слепой любовью глаза и не может двинуться с места. «Показалось?» — единственное, что успевает сформироваться в звенящей пустоте в голове. Намджун выдыхает; а потом срывается с места — едва ли не падает, сносит лампу с прикроватной тумбочки, оставляет мертвецки испуганного Чимина одного, и тот факт, что он испугался от одних только чувств Намджуна — ужасает ещё больше.        У Намджуна внутри целый пожар, в котором умирает всё то, что он успел выстроить у себя в голове за долгие пять с половиной недель пребывания здесь. У Намджуна паника на лице, он роется в разбросанных вещах на полу, раскидывает сложенные стопками книги, бумаги, руки трясутся в панике. И на мягкое касание реагирует совсем дико: перехватывает маленькие ладошки Чимина, тянет вниз — буквально заставляет упасть на колени и берёт в руки его лицо. Читает в чужих глазах страх, подпитывает свой собственный, и не может остановиться.        — Мне не могло показаться, Чимин, — будто в бреду говорит Намджун, оглаживает мягкие щёки и снова пропадает в поисках. Комната быстро становится похожей на свалку: раскиданные буквально повсюду вещи, случайно задетые и разбитые чашки, порезавшийся Намджун и капли крови на полу. Чимин не хочет даже шевелиться, он чувствует абсолютно всё то, что испытывает Намджун, но больше пугает только телефон в его руках.        — Намджун? — Чимин видит подрагивающие плечи, чувствует эту скребущую вину и подползает ближе, уже ощутимее кладёт ладони на его плечи, сжимает и опускает взгляд на горящий экран телефона. На Мин Юнги, который если и остался в живых, то ненадолго. На Мин Юнги, который всё ещё дышит, живёт у Намджуна в сердце и не даёт спокойно спать по ночам. Чимин понимает. Обнимает, теряет последние надежды, когда всегда боявшийся телефонных звонков Намджун набирает сам — трясущимися руками подносит телефон к уху и дёргается при громком длинном гудке.        — Привет, Намджуни, — слышится с той стороны провода ни капли не изменившийся голос Хосока. Током прошибает в самое сердце даже Чимина, что говорить о Намджуне, который не успевает сказать и слова — звонок обрывается гудками, появившейся надеждой у одного, и потерянными у другого.        На календаре воскресный день, на часах ровно полдень, за окном жара — июль в самом разгаре плавит асфальт. На сердце лютый январь и завывающие ветра. Одно единственное имя и чернеющая пустота.