soulmate

«Кто бы ни перерождался, он мучается тоской и отчаянием. Ведь нежданно он сделался ненужным» Антуан де Сент-Экзюпери «Цитадель»

       Если раньше каждый божий день пролетал со скоростью света, будучи испещрённым непредвиденными ситуациями, эмоциями и жаждой отмщения, то сейчас время превращалось в черепаху: Хосок уже устал смотреть на часы. Едва ли хватало сил даже открывать веки: всё тело ломило, откуда-то из лёгких вылетали вымученные стоны, и Хосок знал: эта боль не его, чужая — ещё более отвратительная и ненавистная. Ручка пластиковой швабры, зажатая в ладони, грозилась вот-вот лопнуть, а тихое мычание под нос незваного гостя только подливало масла в огонь.        — Как долго ты ещё намерен маячить перед моими глазами? — Хосок с плеском опускает швабру в ведро с водой: бар «Big Pig» снова готовится к открытию. Вода разливается по местами потрескавшемуся напольному покрытию, лампы в абсолютной тишине гудят и действуют на нервы, но куда больше раздражает тот факт, что рассевшийся за одним из столиков человек никуда уходить не собирается, — на твоём месте я бы даже побоялся показываться передо мной, Хончоль.        Хончоль закидывает ногу на ногу, сминает в руках салфетку, но взгляда не отводит: следит за каждым движением и выдыхает. Он напряжён — Хосок это напряжение чувствует, улыбается про себя, мажет мокрой тряпкой по полу и двигает стулья с жутким скрипом. Настроение совершенно идиотское: с одной стороны — это сладость чужого страха и покорности, осознания совершённых ошибок; с другой — спрятанное под слоями одежды имя. Выпустить пар и прикончить этого напыщенного ублюдка сейчас не стоит и выеденного яйца.        — Давай начистоту, Хосок, — Хончоль поднимается на ноги, с привычной небрежностью зачёсывает назад волосы и достаёт из кармана брюк пачку сигарет: помещение тут же обволакивает дым. — Я всегда играю на стороне победителей. И, признай, Намджун бы уделал тебя, если бы не пошёл на поводу у своей маленькой сучки. И тот факт, что я вообще здесь, может означать только то, что я правильно расставил приоритеты.        — Ты крыса, Хончоль, — Хосок бросает швабру, прислоняется бёдрами к столу и закуривает сам: горечь крепких сигарет дерёт горло, но к телу подкатывают волны расслабления, ноги становятся ватными, единственная причина продолжить этот чёртов разговор. — Крыса, которая сбегает с тонущего корабля. И баба твоя тоже крыса. Все те, кто уехал вместе с тобой, все они — потерянные и законченные ублюдки, которым не стоит даже соваться сюда. Я тебе дам совет…        Хосок затягивается, выпускает дым в потолок и молчит долгие секунды, наслаждаясь повисшим напряжением. Хончоль смотрит, не отрываясь, кажется, даже не моргает, пытается скрыть своё состояние — выходит плохо. Хосок читает по глазам.        — Я, конечно, бесконечно благодарен тебе за номер в тот день, за качественно выполняемую работу, если не брать в счёт, о боже, волшебное спасение маленького Гуки на пляже, выпущенную зазря пулю и за чёртову… — Хосок запинается, прочищает горло громким покашливанием: говорить о метке было бы глупо, надо держать язык за зубами, — я дам тебе совет, Хончоль. Собирай свои вещи, бери паковскую сестричку, если она вообще согласится оставить младшего братца, и уезжайте как можно дальше, потому что, если я ещё хоть раз тебя увижу, останки твои собирать будет некому. Я и Мэй убью, и всю твою родню. Всех.        Хончоль молчит: сигарета тлеет в его руках, пепел предательски осыпается на только что вымытый пол, лицо не выражает абсолютно ничего. Хосок смотрит ему в спину, слышит щелчок замка на дверях и больше ничего: тишина окутывает бар и только прохладный утренний ветер, задувающий через оставленные распахнутыми двери, пробегает мурашками по коже.        Телефон в кармане начинает вибрировать неожиданно. Затем, взрывается мелодией, вытаскивает зависшего Хосока из раздумий и заставляет испугаться собственного отражения в зеркале на стене напротив: усталый тяжёлый взгляд, залёгшие, так и не сошедшие тени под глазами, всё ещё влажные после душа волосы и трёхдневная щетина. Хосок пытается улыбнуться самому себе, напомнить, что осталось недолго, но вместо этого — отворачивается, шаркает по подсохшему полу кроссовками, едва ли не собирает коленками углы, но не может отделаться от какой-то навязчивой идеи. Должно вот-вот что-то произойти, чутьё на подобного рода вещи заточено ещё с детства. Хосоку это не нравится.        Микроволновая печь громко пищит, оповещая о закончившемся таймере, воздух наполняет запах горячего сапсо и травяного чая, в котором Хосок услужливо размешивает обезболивающее, настроение продолжает катиться не в ту сторону. Чашка с супом обжигает ладони, Хосок носком кроссовка толкает двери, поднимается на пару ступеней вверх, чтобы поставить чашку на маленький выступ, и отпирает двери ключами.        Выключатель щёлкает незамедлительно: крохотную комнату, раньше служившую подсобным помещением, заполняет тусклый жёлтый свет, но даже так слышится измученный стон, а у Хосока самого начинает резать глаза. Он смаргивает пелену, оставляет миску с супом на полу, а сам подходит ближе: садится коленями на пол, кладёт ладони на всегда холодную кожу и проводит пальцами по груди — совсем рядом со свежей повязкой. Юнги за последнее время стало лучше, его больше не лихорадит, он, наконец-то, даёт Хосоку спать по ночам. Но смотрит всё так же — с холодной лютой ненавистью. Не знает, что Хосоку нравится.        — Либо ты сегодня ешь, либо я поставлю капельницу, Юнги-я, — Хосок черпает ложкой суп, подносит к чужим губам и с животным удовольствием смотрит, как сухие губы обхватывают нагретый метал, как Юнги морщится и прикусывает язык от ожога, как все эти чувства самого ненавистного Хосоку человека бурлят в нём самом.        Пары ложек оказывается более чем достаточно — Хосок едва ли не насильно вливает в Юнги чай, через минут двадцать подействует лекарство и он уснёт. Чон поднимается на ноги, разминает затёкшие колени и гасит свет. Чувствует, как расслабляется Юнги, как беззвучно он выдыхает и скатывается по подушке вниз. Темнота — чужая зона комфорта. Хосок всегда стремился к свету.        На улице гадко: небо затянуто серыми, почти чёрными тучами, на улицах пустынно, пахнет приближающимся дождём. Хосок пересекает улицу, на мгновение зависает у витрин магазинчика, вглядываясь в своё отражение. Его образ не спасает даже светлая рубашка: Хосок не перестаёт выглядеть измученным и злым, а тяжёлый взгляд говорит сам за себя.        До больницы пятнадцать минут пешком и тысячи мыслей. Какая бы ни была погода, насколько бы плохо он себя не чувствовал — Хосок не пропустил ни дня. Каждый божий день, вне зависимости от чего-либо, он будет приходить сюда, до глубокой ночи держать чужую ладонь в своей и запасаться той самой ненавистью, которой уже и так через край. Пока не уйдёт отсюда с ним.        Девушка на ресепшене мило улыбается, едва кивает головой и протягивает белый халат; без слов заполняет какие-то бумажки и протягивает пропуск. За стеклянными дверьми на входе на землю обрушивается ливень — не добавляет радости, но это всяко лучше, чем гробовая тишина. Хосок бредёт по холлу, едва не сталкивается с парочкой больных и машинально сворачивает в нужный коридор: ослепни он — нужную палату нашёл бы всё равно.        Дверь открывается с глухим скрипом, в вазе на столике, как и всегда, свежие цветы, на больничной кровати — самый любимый человек. Бледное лицо, ничего не выражающее, тонкие, почти костлявые руки с острыми локтями и все надежды Хосока. Чон пододвигает к кровати стул, садится на самый край и накрывает ледяные пальцы Тэхёна своими.        — Ну как ты тут? — на грани шёпота, сжимая чужую ладонь, спрашивает Хосок, касается холодной кожи горячими губами и медленно сходит с ума: едва не валится на пол, распахивает глаза в неверии, но чётко видит, как так долго спящий Тэхён слабо сжимает его пальцы в ответ. Как подрагивают его ресницы, как губы приоткрываются, а глаза, такие любимые тёмные глаза встречаются с его собственными.        — Кто ты? — осипший низкий голос режет ножом по сердцу, смысл фразы доходит не сразу, а когда доходит — окатывает ледяной водой с головы до ног. Хосок нервно зажимает кнопку вызова врача, нависает над Тэхёном грозовой тучей так близко, что чувствует чужое дыхание на своих губах, и нежно, почти благоговейно ведёт пальцами по чужим скулам.        — Мы встречаемся уже полгода, Тэхён, — Хосок сам себе не верит, не верит и человеку в своих руках, всему миру тоже. Не понимает, где успел нагрешить так, что вселенная отбирает у него любимых людей. Только вот Тэхёна Хосок отдавать не намерен, когда как сам Тэхён, кажется, готов убить его всего парой слов.        — Я вижу тебя впервые.