Безумие в россыпи осколков

Настоящее

Нишка возвращается в Крепость-на-Перекрестке поздней осенью — тогда, когда засохшие листья цвета ржавчины хрустят под сапогами, а блеклое солнце ни демона не греет. Дурной это знак — возвращаться куда-то в такое время, думает она, забко и нервно передергивая плечами и бессмысленно дергая хвостом; еще хуже возвращаться в Крепость-на-Перекрестке, хрустя мертвыми листьями под ногами, зная, что и от самой крепости остался лишь холодный серый труп, глазеющий на мир провалами ворот, бойниц и окон. Такие трупы гниют не быстро, но все-таки гниют и разлагаются, истекая раздробленными стенами и покрываясь мхом, и какого же дьявола Келгар все еще живет в его внутренностях — для нее загадка похлеще тех, на которые так горазды всякие орлольвы из сказок и баек. Нишка ненавидит это время. Нишка ненавидит Крепость-на-Перекрестке. Еще Нишка терпеть не может глупую сентиментальность, но против воли перебирает в мыслях имена, хрустящие мертвыми листьями в ее пальцах, листьями такими же, как те, что гниют под ее ногами; листьями, которые она так боится раздавить неосторожным движением всегда ловких рук. Время, проповедовали жрецы Хелма, когда она была еще глупой рогатой девочкой, стирает все и всех; именно время, а не волны, обкатывает камни в голыши; и именно время смягчает острые углы чужих душ. Единственное, что остается неизменным во времени — это долг, и оттого он священнее всего иного, что есть в мире. Тогда Нишка пропускала проповеди мимо острых ушей, едва не закатывая глаза; долг или время никогда не кажутся чем-то реальным девятилетним детям и звучат лишь как эфемерные воздушные переплетения, да к тому же еще и совершенно неинтересные. Сейчас она мрачно думает — посмеялись бы вырастившие ее хельмиты над этой иронией судьбы? Вот она, воровка и преступница, сбежавшая из храма, как только подвернулся случай — и тащится непонятно куда непонятно зачем, думая о мертвых. Нет, скорее всего нет. Хельмиты, которых она знала, и улыбались-то лишь по большим праздникам. Но в чем-то они были правы, думает Нишка, рассеянно пиная попавшийся на полузаросшей дороге камушек. Она знает — тракт был новым еще несколько лет назад, и мастер Видл был от него в таком восторге, словно камни были его детьми; а теперь время начало пожирать эту дорогу своей бездонной пастью, и вот — отколотые края некогда аккуратно уложенного гранита, сорняки и сухостой. А где же сейчас сам мастер Видл, Нишка не сможет припомнить даже если постарается. Она не сможет припомнить даже его лица. Его — и многих других. Долг и клятвы переживают нас самих, говорили хельмиты, и Нишка, нерадивая ученица, представления не имеет, правда это или нет, если она все еще бережет в своей памяти имена, но не сможет вспомнить лиц. Что было у Кары кроме огненных волос? Что было у Зджаэв кроме болотного цвета кожи? Какой был нос у Гробнара? Какого цвета были глаза Элани? И как много, демоны и дьяволы побери, было веснушек у Ирви Нэльтайн? Неумолимое время соединило их лица и голоса в одну серую, мертвую, раздувшуюся массу даже в памяти Нишки — и, зло думает она, сколько бы мир ни был должен им всем, что живым, что мертвым за спасение от Тени и за все принесенные жертвы, эти долги были забыты быстрее, чем любовно уложенный мастером Видлом тракт. Быстрее, чем победа. Быстрее, чем точно такая же поздняя осень того года, когда Ирви Нэльтайн привела их разношерстный цирк в Мерделейн, где большинство из них и осталось. Нишка пинает еще один камешек, и в такт ее удару где-то вдали раздается удар молота — и ей становится тошно. Тракт надежен и удобен, хорош и, несмотря на щербатость, даже красив; только ведет он Нишку туда, откуда она хотела бы навсегда сбежать подальше. Шаг-шаг-шаг — Нишка смотрит лишь на свои ботинки, не желая поднимать головы, но по спине ее пробегает ледяная дрожь — стук молота все ближе и ближе, как все ближе и ближе и прошлое, которое она не может оставить позади, и долг, который якорем тянет ее вперед. Шаг-шаг-шаг — она знает, что должна сделать, но движение дается ей с таким трудом, словно она тягает мешок камней из пропасти. Однако она все-таки поднимает голову. И Крепость-на-Перекрестке пожирает ее. *** Когда Нишка проходит через покрытые мхом и покосившиеся ворота, ей кажется, что эта разинутая в последнем вопле пасть кошмарного чудовища сейчас захлопнется, оставив ее в некогда светлом и радостном внутреннем дворе, ныне превратившимся в сухую бесплодную землю — землю мертвую и холодную. Воздух здесь почему-то затхлый, подмечает она невольно — словно в каком склепе. В общем-то, склеп это и есть. Из давно покинутой кузницы Джекоби доносятся удары молота — размеренные, спокойные и неуместные — и они заставляют Нишку поежиться. Она никогда не стеснялась красть у богатеньких мертвецов, когда припирала нужда, и облаченные в парчу и шелк призраки ее не преследовали; но отчего-то любые звуки в мертвой тишине Крепости кажутся ей почти богохульством. Бесплодная земля внутреннего двора кажется ей нестерпимо желтой, яркий блеск холодного солнца — фальшивым, а удары молота — неправильными, лишними, и Нишка с трудом перебарывает желание зажать уши и зажмурить глаза в ожидании небесной кары, которая должна обрушиться на того, кто тревожит покой мертвой Крепости. Все инстинкты вопят ей о том, что в таких местах нужно прятаться, из таких мест надо молча и осторожно уходить, чтобы не дай боги не потревожить никого, кто уж точно придет за своим добром. Она хочет окликнуть Келгара — может, прикрикнуть и потребовать, чтобы он прекратил — но язык ее примерзает к горлу, и ей приходится откашляться. Откашляться тихо. Чудовищ лучше не будить. Особенно чудовищ этой нестерпимо желтой бесплодной земли и яркого фальшивого блеска холодного солнца. ...какая же чушь лезет в голову, вдруг думает Нишка, чувствуя досаду. Воображение разыгралось как у какой безмозглой бледной аристократочки. Неожиданно нахлынувшее раздражение помогает прогнать тревогу и страх. Она чувствует, как воздух становится чище и прохладнее — становится таким, каким ему и полагается. Кажется, даже и цвета мира, и запахи теперь кажутся естественнее; ну и к чему ты напридумывала себе кошмаров, спрашивает она себя, медленно вдыхая свежий осенний воздух. Удары молота не стихают, но теперь к этому размеренному бою примешивается и кое-что другое — тихий щебет птиц, свист ветра и неприятный режущий звук, с каким ржавчина бьется о ржавчину; Нишка знает, что выбора у нее толком нет, как нет и смысла медлить. Ее пальцы сами собой нащупывают в кармане сложенный кусок пергамента. — Келгар? — тихо зовет она, перебарывая себя и входя в кузницу, оставляя позади возможность трусливо развернуться и уйти, притворившись, что ее здесь и не было. — Ты здесь? Ее глаза приспосабливаются к темноте быстро, и она тут же находит, кого искала; Келгар спокойно, почти безразлично бьет старым молотом по ржавому холодному железу, слепыми глазами смотря куда-то сквозь Нишку. Движения опытного мастера, отработанные годами и закаленные работой в кузницах клана Айронфистов, выглядят едва ли не издевкой. Ее передергивает. — Коза рогатая, — произносит он без улыбки и без всяких чувств, не переставая бить почти развалившимся молотом по рассыпающемуся в труху мечу; он непонятно зачем смотрит на нее белыми, пустыми и холодными глазами, слепой взгляд которых пробирает Нишку до костей и отдается холодом в хребте. — Я тебя ждал. — Ну, вот я и здесь, — Нишка пытается засмеяться, но умолкает, когда ее нервный смешок жадно заглатывает холодная темнота кузницы. — Письмо дошло. Что-то важное, да, пенек? — Да, — отвечает Келгар отрешенно — ей отчего-то кажется, что он пропустил совершенно все ее слова мимо ушей. — Ты здесь. Ты пришла. Тишина повисает между ними — живая, осязаемая и изгибающаяся, выпивающая весь свет и все тепло, обволакивающая душу и лишающая сил сопротивляться, пожирающая голос и волю. Такую черную тишину Нишка помнит только по одному месту — только по Мерделейн — но оно далеко отсюда, и того, кто творил его из собственной черноты, больше нет. Но почему эта темнота здесь? Ей ведь не кажется? Нишке становится страшно. — Так зачем ты звал? — спрашивает она, лишь бы не молчать, но голос Нишки слишком тих и слаб, и слишком легко умирает во мраке — совсем как тогда — и она невольно щелкает хвостом и хрустит пальцами, пытаясь отогнать подальше, отбросить тишину, как пинком отбрасывают собаку. Келгар смотрит на нее несколько мгновений, и само его лицо выглядит застывшей и пустой маской мертвеца, утратившего всякую мысль и всякую тень жизни — до того мгновения, когда он улыбается. — Ирви просила, — произносит он радостно, как ребенок, вспомнивший правильный ответ за мгновение до того, как его накажут. Широкая щербатая улыбка меняет его, делает его почти прежним, но мертвые белые глаза на этом неожиданно ожившем лице выглядят страшнее. — Меч свой просила принести. Серебряный. Ты же помнишь его, да? Конечно, помнишь. У Нишки пересыхает в горле, пока она смотрит на него, и смотрит на него, и смотрит на него — а он, утирая пот со лба, выглядит таким счастливым, каким может быть разве что одуревший от любви молодожен. Или сумасшедший, приходит ей в голову. Нишка теряет дар речи, невольно делая шаг назад. Она садится прямо на полусгнившие доски, смотря вперед невидящим взглядом. Долг — единственное, что переживает само время, говорили хельмиты и, видимо, долг переживает даже рассудок. Давно ли это случилось? Как долго Келгар был здесь один? Почему он остался тут один? Она поворачивает голову, не в силах видеть ни черноту, ни Келгара, и смотрит в виднеющееся над одной из крепостных стен равнодушное, стеклянное, изукрашенное лазурью небо. — Ты же принесешь? — будто издевательски доносится до нее осторожный голос Келгара — голос ребенка, старающегося выторговать себе варенье за послушание. — Я сам не смогу. Не получится. Нужно, чтобы это ты была. Ты принесешь ведь, да? Нишка молчит.

Прошлое

Она в те дни была далеко от Крепости-на-Перекрестке, далеко от Невервинтера и далеко от Мерделейн — пряталась от того, что ей не хотелось помнить, цеплялась за вещи, что всегда ее утешали, развлекала себя собственной ловкостью и выдуманными вызовами. Но слухи распространялись быстро, и, если она и могла отмахнуться от самых первых, приняв их за пьяные перевранные бредни, то отмахнуться от того, как они повторялись снова и снова, было куда сложнее. Она и хотела, и не хотела в них верить, и совсем не хотела разочаровываться, если они окажутся враньем, но будто какая-то сила потащила ее в Крепость-на-Перекрестке как арканом, и все чаще и чаще ей приходилось слышать о том, что Рыцарь-Капитан вернулась из далеких стран, о том, что Рыцарь-Капитан сама не своя, о том, что наверняка скоро в Крепость направят делегацию из Невервинтера, и что в честь возвращения женщины, одолевшей Короля Теней, устроят праздник. Ее зовут Ирви, хотелось сказать Нишке каждый раз. У нее есть имя. Даже фамилия есть. Она молчала. Воображение рисовало ей радость — видят боги, она была бы очень кстати после того, как их всех потрепала жизнь; Нишке чертовски хотелось успеть, и она едва разрешала себе отдыхать по пути, всей душой желая лишь добраться до Крепости-на-Перекрестке как можно быстрей, узнать, правда ли хоть какие-то куски разорванного в Мерделейн встали на свои места, и вернулась ли та, прежняя Ирви, какой она была до Западной Гавани; и Келгар, думала Нишка с непривычной для себя нежностью, невольно улыбаясь — наконец-то он дождался, наконец-то его верность памяти и вере окупилась сторицей, и дьяволы с тем, что он так и не пошел в монахи, упрямства у него хватило бы на сотню храмов. Она собиралась дразнить его — беззлобно, само собой — она собиралась пировать, она собиралась смотреть, как Крепость-на-Перекрестке становится тем, чем была раньше и как разбросанные камни их близости снова нанизываются на единую нить. Нишка строила планы так, словно перед ней было распахнутое настежь и набитое золотом доверху поместье — надо было лишь протянуть руку и взять, лишь успеть добежать, лишь мчаться как можно быстрее. Нишка никогда не считала себя наивной. Однако даже великие воры порой могут забывать о том, где обычно лежит бесплатный сыр. В любом случае, когда Нишка, полная надежд, примчалась в Крепость, было уже поздно. Она ворвалась в крыло, отведенное под покои Рыцаря-Капитана, провожаемая шепотками и взглядами — подвиги тех, кто сражался с Королем Теней, еще были свежи в людской памяти, и никто не посмел остановить ее или указать ей привычное тифлингское место где-то в Бездне; «та самая», называли ее, кое-кто даже помнил имя, но Нишке в кои-то веки не было дела. Крепость не успокоила ее, не согрела, как она надеялась — что-то было не так, что-то было неправильно, и она знала лишь одного человека, который мог бы объяснить ей, что случилось. Объяснять, впрочем, было уже нечего. В воздухе все еще витал стойкий запах мертвого тела — въевшийся ей в душу еще в Гнезде Нищих, гнилой и мерзостный, тот, который Нишка знала, казалось, всю свою жизнь. Потеки на ванной еще не успели отмыть, как и унести измазанный в крови нож для писем. Унесли Ирви — но Нишка и раньше видела утопленников, раздувшихся и потерявших цвет, и воображение дорисовывало ей то, в чем отказывала реальность. Нишка застыла рядом с дверным проемом, оглушенная и потерянная; она успела понять — но не осознать, и в душе ее все еще теплились пузырьки радости и надежды, заполнявшие все ее существо еще день, два и три назад. Келгар сидел у окна и смотрел на яркое по-весеннему солнце — даже не обернулся, когда Нишка вошла, только дернулся всем телом и снова застыл в беззвучном оцепенении. Она не знала, был ли он тем, кто нашел Ирви, но какая уже была разница? Шутки, которые вертелись на ее языке целую неделю, умерли на там же, превратившись в бессмысленные звуки и оставив вкус горечи — и Нишка вдруг почувствовала себя совершенно потерянной. Ей нечего было сказать и нечего было спросить, и поманившая ее пальцем нежданная радость обернулась лишь отравой — и наверняка Келгара нужно было утешить, но у Нишки не нашлось слов, а приготовленные были не к месту. — Лучше бы она... — неожиданно проскрипел Келгар — как несмазанный Конструкт — и снова утих, не желая и не пытаясь продолжать. «Лучше бы не возвращалась», предположила Нишка, и сердце ее тяжело забилось. «Лучше бы не приносила надежду». «Лучше бы поговорила с нами». «Лучше бы дождалась, пока мы соберемся». «Лучше бы...» Мысли ее путались, и Нишка вдруг подумала, что это словно вертеть грязную монету в пальцах, показывая ее разными сторонами. — Вот и все, — сказала она неожиданно для себя. Пузырьки радости в ее груди полопались совсем, превратившись в ядовитую слизь. Нишка сглотнула, чувствуя, как поднимается к ее горлу тошнота. В своем порыве добраться до Крепости как можно быстрее Нишка несколько дней спала лишь урывками, и теперь усталость навалилась на нее тяжестью целой горы Галадрим и придавила к земле. И болезненно остро в этой усталости Нишка почувствовала как прошлое, наполненное гомоном Крепости, перебранками в таверне Дункана, мягким теплом походного костра, уходит от нее, уносится легким, почти незаметным ветром, проскользнувшим в открытое окно, как бы она ни пыталась его удержать. — Вот и все, — эхом отозвался Келгар, наконец-то обернувшись к ней и шумно вздохнув. Он, показалось Нишке, постарел на целую сотню лет, даже вечно задорно горящие глаза потухли. «Верный ты глупый бочонок с элем», подумалось ей, и она почувствовала, как поступают к ее глазам слезы. Нишка сморгнула их и отвернулась. Какой был смысл в слезах? — Приезжай почаще, Нишка, — вдруг попросил Келгар, но она не повернулась к нему; ей не хотелось видеть выражение его лица. Ей вообще ничего видеть не хотелось. Но даже от этого тихого голоса у нее дрогнуло что-то внутри — и захотелось выцарапать саднящее, как рана, чувство. — Не пропадай надолго, хорошо? — Обещаю, — солгала Нишка. Но головы не повернула. Она вышла во внутренний двор — бессмысленно солнечный и бессмысленно оживленный — прошлась по тропе между храмом Тира и давно заброшенным садом Элани; что-то внутри все еще больно саднило, как от ожога, и Нишка приткнулась где-то в тихом уголке, как раненый зверь. Сад Элани все еще пах можжевельником, елью и болотным мхом, но от этих запахов будто бы становилось лишь хуже — Нишке ни о чем не хотелось думать, но Крепость вся полнилась мыслями и воспоминаниями, сочилась ими как... Нишку затошнило, и она запрокинула голову, глубоко дыша. Глаза закрылись сами собой, и пришли сны — темные коридоры и лабиринты Мерделейн, изгибающиеся тени и скрежет — далекий и близкий — скрежет костей друг об друга; Нишка все брела сквозь тьму, вглядывалась в алые сполохи во тьме, но она была одна, и тьма была слишком густой даже для ее глаз, и неестественно высокие, изгибающиеся тени смыкались вокруг нее — и у одной из них были глаза самой Нишки. — Нишка? — спросила тень чужим голосом, и Нишка проснулась, словно вынырнула из омута. Бивил — сержант Бивил Старлинг, напомнила она себе — смотрел на нее растерянными голубыми глазами, похожими на... Нишка отогнала мысль. И поднялась с земли.