Безумие в россыпи осколков

Настоящее

Все чутье, которое у нее есть — врожденное чутье тифлинга, взращенное за долгие годы чутье вора, даже та дрянь, пробужденная в ней Гариусом на серых камнях иллефарнского алтаря — захлебывается криком, когда она отворачивается от ярко-синего неба и вновь переводит взгляд на Келгара. «Беги», шипят ей инстинкты, «Беги, беги, беги, он сошел с ума, он опасен, не поворачивайся спиной, не доверяй». Перешагивать через них трудно так же, как держать перо левой рукой и не нащупывать счастливую монетку в кармане — и Нишка, не в силах пересилить себя окончательно, останавливается посередине: остается на месте, не пытаясь и подойти к Келгару, но и не пытается уйти. Впрочем, Келгар едва ли выглядит опасным — разве что глубоко задумавшимся; Нишка отрешенно наблюдает за тем, как он все еще крутит в сохранивших былую силу руках ржавый молот и, склонив голову набок, слепыми глазами смотрит на наковальню. Нишка знает эту позу — именно так Келгар выглядит, когда слушает что-то, что ему не нравится, что-то, на что он должен как-то ответить. Именно такое выражение лица у него было, когда сэр Нивалль рассказывал о передаче ему, Келгару Айронфисту, титула Рыцаря-Капитана из-за трагической кончины Ирви Нэльтайн в Мерделейн, и когда Хлэм с сожалением в голосе обронил, что они все еще не могут принять его в монахи даже после всех его подвигов. Но кого Келгар слушает сейчас? Та же самая мертвая тишина наваливается на Нишку вновь — только на этот раз это похоже на то, как если бы земля ушла у нее из-под ног, и океан поглотил ее целиком; ее голову словно сдавливает толщей воды, и она бессмысленно прижимает ладони к ушам, едва способная разлепить глаза. «Келгар», хочет позвать она, но ее язык становится неповоротливым и распухшим, все в ее глазах расплывается и темнеет, и Нишка не может отыскать Келгара в сумбурном переплетении света и теней — лишь очертания наковальни и черный провал кузницы — и Нишка, сглотнув, с усилием отрывает руки от ушей и пытается отыскать выход на ощупь. Она рывками вытаскивает себя во внутренний двор, инстинктивно нащупывая заветный карман с двумя своими амулетами на удачу; болезненно сжимающее ее голову давление наконец-то пропадает — и она наконец-то может дышать по-настоящему. Нишка прислоняется спиной к внешней полуразрушенной стене кузницы и считает вдохи, прикрыв глаза. Когда она чувствует во рту привкус крови, она едва ли удивляется тому, что ухитрилась прикусить язык — и ее мысли тут же перескакивают к Келгару, к крови на камнях, к красному и бело-желтому на сером и черном, к обрывкам мантии и обломкам деревянного посоха, увитого умершим плющом; нужно позвать его, думает Нишка бессвязно, найти его, спросить, найти, окликнуть, он... Стук железа об железо кажется ей райской песней — настолько, что она забывает удивиться тому, что колотящееся в ушах сердце повторяет ритм, с которым Келгар бьет молотом о меч. Нишка поднимается на ноги, чувствуя себя неприятно легкой и тяжелой одновременно — она не уверена, что, сделав шаг, не оторвется от земли или, наоборот, не упадет плашмя. Внутренне радуясь тому, что носит перчатки — не нахватает заноз — она цепляется за стену, как за якорь, и пытается сделать несколько шагов, медленно выдыхая и вдыхая. Найти Келгара, бьется в ее голове мысль, и на еще одно мгновение Нишка верит, что она снова в Мерделейн, снова под завалом, сжимая в горячей ладони счастливую монету и молясь о спасении и удаче. Она не знает, злая ли это ирония — то, что она получила и удачу, и спасение, пока остальные умирали там, где она ускользала от смерти — или же дело лишь в том, что она не подумала попросить за других. Нишке хочется думать, что Тимора не может быть настолько жестока. Но тихого шепота в ее душе эта мысль никогда не прогоняет. Нишка медленно выдыхает и осторожно касается дерева проема, не рискуя вновь заходить внутрь. Она знает, что во внутреннем дворе эта тишина, которая должна была умереть еще в Мерделейн, достанет ее так же, как достанет и в старой кузнице — но на солнце ей хоть немного спокойнее. Ее глаза приспосабливаются к сумраку быстро. — Келгар, — зовет Нишка негромко, потирая висок свободной рукой, зная, что кузница слишком мала для того, чтобы не услышать ее. — Келгар?.. Она не может увидеть его — и эта мысль пугает ее так, что только остатки воли удерживают ее от того, чтобы развернуться, выбежать из ворот Крепости и никогда не возвращаться. Она нервно оглядывается, чувствуя, как слабеют все узы, связывающие ее с этим местом. Он просто сумасшедший, говорит себе Нишка, чувствуя, как от страха — что если он подкрадется к ней с этим своим ржавым молотом? — у нее шевелятся волосы на затылке; он просто сумасшедший, который начал слышать голоса, неудивительно, он просто болен и неизлечим, и ему нужен какой-нибудь жрец Илматера, только вот она-то что вообще здесь делает? — Келгар! — она повышает голос — уже не для того, чтобы он ее услышал, а для того, чтобы она услышала саму себя; чтобы понять, что звуки вообще существуют, что тишина ушла. — Келгар! Пенек, ты куда провалился?! Шум веток совсем рядом со входом заставляет ее вздрогнуть и выхватить кинжал — Коготь Зимы, невольно вспоминает она, или как-то так — но воробей лишь оглядывает ее с любопытством; Нишка раздраженно выдыхает, и в этот миг такой раздражающий, такой мучительный звук раздается в тишине мертвой Крепости вновь. Она растерянно разглядывает Келгара, спокойно продолжающего бить молотом по трухлявому оружию. Нишка не уверена, что ей говорить. Она сумасшедшая? Она слышала то, чего не было? Или нет? Может быть, их здесь двое сумасшедших? Может быть, из таких мест, как Мерделейн, и вправду невозможно вернуться полностью? — Ирви говорит, что она не сможет пойти с нами, — говорит Келгар отрешенно-спокойно. Нишку от этого спокойствия мутит так, будто она глотает зеленоватую болотную воду. — Слишком слаба. Но, — он смотрит на нее своими слепыми белыми глазами, и на его лице расцветает улыбка. — Я смогу пойти. — Не нужно, пенек, — Нишка, улыбаясь, чувствует, что говорит слишком быстро, что ее нарастающая паника видны невооруженным взглядом, но поделать ничего не может. — Я справлюсь, не переживай, только мне ведь нужно знать, где искать. — Она что-то говорила про Топи... — голос Келгара становится потерянным. — Или нет?.. Он не задерживает взгляда ни на чем — смотрит то влево, то вправо, то на свои руки, которые работают будто бы отдельно от него самого; Нишка, нервно щелкая хвостом, оглядывает кузницу, хорошо зная, что никого не увидит — кто еще может здесь быть? Но чувство чьего-то присутствия никак не уходит. — Так Топи? — интересуется Нишка нарочито громко. Зря. — Топи... — бормочет Келгар себе под нос, поднимая пустые глаза на нее и всматриваясь так, будто он и вправду может что-то увидеть. Однако его лицо застывает маской, его руки сами собой хватают молот, и он отшатывается от наковальни, делая первый шаг к Нишке; она отскакивает от него, невольно сжимая кинжал крепче — на лице Келгара нет ни ярости, ни гнева, ни той сосредоточенности, которая, как она знает, означает готовность к бою, но он идет прямо к ней, и этого ей достаточно, чтобы страх вцепился в нее когтями. Он ведь узнал меня, бьется мысль в ее голове. Если он узнал, то почему?.. — У тебя, — голос Келгара едва слышен, но она различает слова. — У тебя. Мгновение она смотрит на него, не понимая, но затем на нее накатывает облегчение, и она почти готова рассмеяться. — Это? — Нишка улыбается, поднимая повыше Коготь Зимы. — Да, немножко цветом похожи, но это вряд ли то. Ты же его видел, не помнишь? Много раз видел. Улыбка у нее наверняка выглядит истеричной, а руки слегка трясутся — дурное качество для любого вора. Мгновенное нахлынувшее облегчение мешается с отравой сомнений — как незрячий Келгар вообще сумел увидеть кинжал и сравнить его с серебряным мечом? Это невозможно, невозможно точно так же, как исчезать и появляться без всяких чар и трюков. Он просто сумасшедший, твердо говорит себе Нишка. Он сумасшедший, а у меня закружилась голова, и я была так занята воспоминаниями о Мерделейн, что не разглядела пенька в упор. Король Теней давно мертв, я жива, и воображение у меня слишком разыгралось. Неосознанно она тянется к счастливому карману, но тут же отдергивает руку. — Нет. Не у тебя, — говорит Келгар внезапно, опуская молот. Он наклоняет голову, вновь вслушиваясь во что-то, известное только ему. — Но ты можешь найти. Можешь вернуть. Это очень нужно, понимаешь? Это важно. Без меча ничего не выйдет. Без меча ничего не выйдет, думает Нишка чужим голосом — голосом женщины с Планов, голосом направляющим, мудрым и непостижимым. Без меча все бесполезно, мы должны собрать меч, меч, меч. Сэнд мог бы и не просить меня ни о чем, думает она с тоской. Разве смогла бы я отказать? Разве сумела бы я развернуться и уйти, и оставить Келгара позади, слепого и потерянного в призраках прошлого? — Конечно, — говорит она, смаргивая проступающие на глазах слезы. Камень на ее сердце — тот, что она вынесла из Мерделейн — кажется еще тяжелее. — Конечно. Я его найду. Верну. Все будет хорошо, пенек. Келгар улыбается — улыбкой радостного ребенка. Нишка отчего-то чувствует только горечь.

Прошлое

Само слово «ритуал» для Нишки всегда отдавало либо терпким ладаном храма Хельма, от которого в носу чесалось так, что не помогало прочихаться три раза подряд, либо смрадом Нижних Миров, словно ползающим под ее кожей и вечно ищущим дорогу наружу через ее кровь и пот. Нишка, сколько себя помнила, чувствовала на себе этот запах — не серы, не дыма, не мяса, даже не прозрачной слизи, сочащейся с ободранных коленей, но чего-то, похожего на все это вместе взятое; иногда слабее, иногда сильнее, но он всегда лился по ее коже, как бы она ни пыталась его оттереть. Странно было то, что этого запаха почти никто не замечал. Кроме жрецов и паладинов, само собой. Слово «ритуал», в конечном итоге, всегда было для нее чем-то, от чего следовало бежать как можно дальше — скучные проповеди о долге, клятвах и прочей всячине были ничем не лучше смутного шепота в ее снах, после которого этот раздражающий запах на ее коже становился сильнее и лез ей в нос. В такие дни Нишка не могла перестать принюхиваться к себе, и не могла перестать скупать или воровать все душистое и пахучее мыло, что попадалось ей на глаза — а вечерами не могла перестать тереть кожу жесткой мочалкой и подливать кипяток в таз для мытья. Нишка подумала, что от ощущения теней на коже она уж точно не отмоется. И что этот ритуал был хуже всего, что она могла себе представить. Или лучше. Во всяком случае, он обещал быть лучше. Нишка нервно сжимала рукоять кинжала, бездумно крутила в пальцах счастливую монетку и старалась убедить себя в том, что в драке со сгущающимися тенями хоть что-то из этого ей поможет; здесь должен был быть Сэнд, думала она, нервно оглядывая разрушенную Западную Гавань. Сэнд, или Келгар, или Кара — да кто угодно, даже Гробнар, который в бою мог разве что петь сонеты Уэндерсневенам, был бы здесь полезнее со всей своей незамысловатой магией. Конечно, здорово держать при себе Касавира и Зджаэв и знать, что целительной магии хватит на всех, но зачем тащить с собой кого-то, кто будет лишь обузой? Нишка именно это и сказала Ирви — но она лишь покачала головой и улыбнулась: — Ты придумываешь, — сказала Ирви своим мягким голосом, похожим на шелест осенних листьев. — Мы и так прекрасно справимся. — Ты этого не знаешь. — Зджаэв говорит... — Она может говорить все, что угодно! Ты веришь какой-то зеленой жабе с другого плана?! Ирви тяжело вздохнула, и Нишка почувствовала себя слегка пристыженной. — Ну давай тогда возьмем всех, — предложила она, слегка сбавив тон. — Пойдем всей бравой командой. Гробнар будет петь, Келгар подпевать, и тени сами разбегутся от такого счастья. — Портал песни может провести только четырех за раз, и направление работает странно, — возразила Ирви. — Тень сильно на него влияет. Зджаэв говорит... — Зджаэв, Зджаэв, — раздраженно перебила ее Нишка. — Есть что-то, чего она не говорит? Что-то, чего она не знай? Ирви смотрела на нее своими грустными рыжими крапчатыми глазами, и Нишка, закатив глаза, отвернулась. Ей не хотелось идти. Ей совсем не хотелось быть рядом с какими бы то ни было ритуалами, тем более ритуалами, о которых рассказывали мертвые драконы и сумасшедшие гитзерайки с вечными «знай». Епископ может пойти, подумала Нишка упрямо. Он может пойти, чтобы плеваться желчью в теней — тогда вообще никакой армии и никакого меча не понадобится. Нишка уже открыла рот, но отчего-то сказала совершенно не то, что намеревалась сказать: — Ладно. Записывай меня в учетную книгу. Только пообещай, что я выберусь оттуда живой. — Я сделаю все, что понадобится... — начала было Ирви, но Нишка ее оборвала. — А знаешь, что? Нет. Не обещай ничего. Просто... просто скажи, что мы разберемся с этим как можно скорее. Ирви улыбнулась. В Западной Гавани Ирви уже не улыбалась. — Воля, что скрепляет клинок, — пела-молила Зджаэв, и Нишка смотрела, как тени сгущаются вокруг Западной Гавани, чувствовала, как они забивают ей нос и рот — и Нишке страшно хотелось откашляться, пусть до крови и до содранного горла, но откашляться. Присутствие Касавира не помогало — только заставляло ее нервно расчесывать шею и руки; вот ведь напали с двух сторон, подумала Нишка раздраженно, ни дыхнуть, ни вздохнуть. Голос у Зджаэв был спокойный, и мягкий, и мудрый, и наверняка красивый, но ей не было дела. Нишка всегда составляла простые планы — как и любой великий вор, не чета Лелдону, она знала, что сложные игры заканчиваются первым же пошедшим не так этапом; этот план тоже был простым и понятным. Дождаться конца ритуала. Уйти. Два шага. Негде ошибаться. Но ее все равно отчего-то потряхивало. Нишка покосилась на Элани, и в ее душе вспыхнула невольная мелочная радость — с лица друидки слетело ее вечное спокойно-безмятежное выражение, и Элани терла один из своих амулетов нервным, не вяжущимся с ней жестом; Касавир, с другой стороны, выглядел спокойным и бледным, как... Не каркай, мысленно зашипела на себя Нишка. Нашла с чем сравнивать. Бледный как аристократова чашка. Как чашка. Аристократова. Дождаться конца ритуала. Уйти. Два шага, Нишка знала, иногда ощущаются совсем как две сотни — когда ты так устал, что едва ползешь, но тебе обязательно нужно куда-то успеть, и ты тащишься как пьяная улитка, чудом не закрывая глаз. Она не была уверена, куда им надо успеть сейчас, но ритуал все длился и длился, и серебряные осколки танцевали в собственном неверном цвете, и Ирви смотрела на них со спокойным, отрешенным лицом. Белым лицом в призрачном серебряном свете. Аристократова чашка, напомнила себе Нишка. И ей стало чуть легче. Она уже примерялась к слегка отошедшей кожаной полоске на наруче — она знала, что делать этого не стоит, но также знала, как приятно будет эту полоску растеребить; шкодливая шантрапа, называли ее когда-то в храме Хельма и, очевидно, были правы — но тут Ирви поднялась на ноги. Нишка едва не подпрыгнула от неожиданности и заметила, как напрягся Касавир — и как потянул руку к рукояти молота. Тени сгустились. — Калак-Ча, — пропела-произнесла Зджаэв, также поднимаясь на ноги — одним движением, отметила Нишка невольно, отточенным и быстрым; у нее засосало под ложечкой от неприятного предчувствия. — Сердце Меча. Дух Меча. Ирви не шевелилась. Нишка видела, как дергаются ее губы, словно пытаясь растянуться в улыбке, видела, как загораются в ее осенних глазах странные огоньки, видела, как едва заметно шевелятся стиснутые на рукояти серебряного меча пальцы. И видела что-то еще, чему не могла бы придумать названия. Что-то нездешнее. Что-то чуждое. Что-то ужасное. Нишка заставила себя отвернуться, чувствуя, как бешено колотится сердце и как волоски на коже встают дыбом. Надо бы что-то сказать, подумала она, но лицо Ирви было чужим и холодным, отрешенным и пустым, и в сердце земель Тени Нишка не нашла в себе храбрости произнести ни единого слова. Ритуал закончился, сказала она себе. Ритуал закончился, значит, время уходить. Все хорошо. Все живы. Все в порядке. Об остальном можно будет позаботиться потом. — Ирви? — позвал Касавир. — Все хорошо? Нишка все-таки обернулась — и пожалела об этом в ту же секунду. — Да, — ответила Ирви, смотря на них чужими глазами, полными звезд и серебра. Нишка отвела взгляд.