Мысли Великих Макарошек

Он не был идеален. А почему-то грустно. Он улыбался ярко и открыто. Его улыбкой можно было много лет держать в Питере погоду ясную и жаркую. Не было бы ни ветров, ни дождей, ни снега. Небо было бы всегда голубым и чистым. И солнце бы преклонилось пред улыбкой его, настолько белой и ослепительной, что глаза иногда закрывались. И может, не было бы так светло вокруг него, если бы он просто светил. Улыбка его заставляла освещать своей, не такой яркой и красивой, улыбкой в ответ. Люди тянулись к нему ведь с чего-то. И слепой тянулся к нему, а ведь не видел. Но знал почему-то. Его голос, всегда уверенный, сломался так быстро, что уже и не вспомнить, каким он был раньше. Стал обладателем громкого баса он. И чего-то разучился шепотом говорить. Всегда я слышал его, надоедал мне часто, я помню. А теперь мне грустно что-то без голоса этого. Грустно без голоса того, яркого и веселого, как улыбка его. И остается лишь видео смотреть те, что голос с улыбкой хранили его. Прическа глупая и модная у него была. Всегда было интересно, сколько геля он на нее тратил по утрам. Волосы эти густые я в коридоре забитом легко различал. А потом пропали куда-то зачем-то. И странно мне. И грустно зачем-то. Он не снимал, казалось, треники с футболкой с себя. Ходил в них и зимой и летом зачем-то. Тепло ему, наверно, было. А как теперь узнать — непонятно. Этот парень был Солнцем, уверен. Но не заходило оно никогда, это Солнце, как мне казалось тогда. Как было странно увидеть его не светящим с чего-то. Сидел, тупо в стену взглядом уткнувшись. И странно мне. И грустно. Я спросил, что случилось. Он с чего-то говорил сипло, будто только-только проснулся. Или умер, не знаю. Волосы «под ежик» состриг. И слился в коридоре с толпой, в темных штанах и темной рубашке зачем-то. И Питер бы наводнение с громом и молниями долго терпел, если бы погоду он там регулировал. И грустно. Парень же Солнцем быть перестал для них, вместо этого он Плутоном зачем-то стал. Маленький и забытый всеми, хмуро сидел на последних рядах, постоянно что-то писав. И люди с чего-то не тянулись к нему, а сердце то почему-то никто не увидел. Сердце то, стало больше, добрее еще. Оно боль испытало потери. И сердце, наверно, то в нем я увидел, а другие думали, что улыбка и голос его были сердцем. С чего-то вдруг он стал призраком странным зачем-то. А сердце то остановилось. И нож упал окровавленный. И вены зачем-то вскрыты были. И Солнце то угасло навсегда. И стало на одно Солнце в мире меньше. А через час новое Солнце родилось. Но грустно. И больно с чего-то. Он Солнцем, наверно, был моим персональным. Он светил далеко от меня, недостижимым был. И я тянулся не к улыбке и даже не к треникам тем, а к сердцу тому, что светило истинно. Но я не успел. Надеялся, что покажу ему, что он все еще Солнце, а он взял и взлетел. Если считать погребение на два метра в землю полетом. Не знаю, куда там его занесло, но если у планеты спутник новый появится вдруг, я знать буду точно, что Солнце мое все же свалить не смогло. Но больно. Где же его теперь мне найти?