Фея(рабочее)

Это было тем,что он всегда умел и любил делать. Летать. Шесть обычных букв, но сколько смысла они в себя включают! То ощущение свободы, та сказочная эфория, которые он испытывает каждый раз, стоит оторваться от земли. Казалось, что он может все. Даже сдуть со света ненавистного Волдеморта, его гадких прихвостней и те кошмары и боль в шраме, которые его неизменно сопровождали. Магия как будто напитывалась ветром и становилась легкой-легкой. Мысли, страхи, надежды вылетали из головы, и оставался лишь воздух, чистый и прозрачный, будто пронизанный светом даже в самую ненастную погоду. Нет, серьезно, полеты – это самое лучшее, что с ним случалось в жизни. Конечно, были и ограничения. Иногда его метла, его самая быстрая и маневренная «Молния» казалась громоздкой и неповоротливой, не позволяла слиться со стихией окончательно. Древко давило на руки, а прутья хвоста неприятно шуршали за спиной. Квиддич он любил не особенно. Конечно, было здорово каждый раз вырывать победу, а вместе с ней и Кубок, из под носа у Слизерина в целом и задаваки-Малфоя в частности. Было здорово чувствовать себя нужным, быть одним целым с командой, а потом праздновать в факультетской гостнной. Гоняться за маленьким юрким мячиком, уворачиваясь от бладжеров, выполняя фигуры высшего пилотажа. Но он чувствовал себя скованным. Зачем эти ненужные ограничения правилами, когда нельзя сделать и шагу без свистка судьи? Ведь ветер не знает о правилах и запретах. Но он продолжал играть. Чтобы быть полезным, чтобы не разочаровать Рона и факультет, чтобы оправдать доверие Макгонагал, которая нарушила специально для него правила на первом курсе. Тем более, что НЕ члену команды снитч точно никто бы не доверил, пусть даже и «знаменитому Гарри Поттеру». А сейчас! Сейчас! Он летел! Сам. Без каких-либо костылей и ограничений. Он уворачивался от чьих-то огромных ботиноки яростных заклинаний, как от бладжеров. Воздух как будто сам стелился под него, а тело оказывалось именно там, где он хотел оказаться, лавируя между потоками. Но будто побывавший в миксере тети Петуньи разум все больше накрывала паника, теряя контроль. Уклоняться становилось все сложнее. Страшно. Это было почти последним, но самым четким и ярким из того, что он все еще был способен осознавать, находясь в шоковом состоянии. Турнир Трех Волшебников, Лабиринт Ужасов, как окрестил его про себя Гарри, смерть Седрика, Питер Петигрю, возрождение Волдеморта и пожиратели. В голове все перемешала, видимо, та самая магия, что сделала его таким маленьким. Перед глазами все расплывалось , и он не осознавал где верх, где низ и где он сам. Он даже не был уверен, что не сошел с ума и не лежит сейчас на койке у мадам Помфри и пускает слюни. Но самым страшным за сегодня, тем что швырнуло его в бездну разума, окончательно опуская заслон между ним и внешним миром, был змеемордый урод. Труполицая безносая тварь, за спиной которой сияли красные полупрозрачные крылышки. И то что она была, как и сам Гарри теперь, не больше мизинца, его не спасло. Впрочем, стоило порадоваться, что он страдает не один. «Удача» Гарри не отвернулась от него, высыпав пыльцу «приключений» и на урода заодно. Волдеморт. Он оказался связан с Волдемортом! Перед глазами чуть расплывалась золотящаяся нить, которая только недавно почти выдернула сердце из его груди, а теперь, натянутая до предела, кажется, тащила его куда-то. Все это Гарри уже не осознавал. Он погружался во тьму… *** Ночь – время когда все живое засыпает. Даже краски погружаются в темноту сна. И эта почти абсолютная тишина успокаивает раздраженные за день рецепторы, расслабляет чувствительные органы, отпускает напряженные мускулы. Кажется, что ты остался в мире совсем один. Самый сильный, самый главный, и некому оспорить это величие. Разум, вынужденный днем воспринимать и обрабатывать тысячи вещей одновременно, ночью очищается, и загадки становятся прозрачными, а проблемы легко разрешимыми. Именно ночью рождаются самые гениальные идеи и планы. Так было для него всегда, но не этой ночью. Мрачное настроение чернильно-черной вязкой кляксой зависло прямо над головой. Усталость давила на плечи. Погруженный в невеселые мысли, как и всегда приправленные искорками ярости кровавыми картинами, он буквально в автоматическом режиме пролетал под очередной корягой, облетал ветки, продирался сквозь заросли засохшей травы. Мальчишка болтался на нити связи где-то сзади. Магическая по своей сути, она оказалась почти физической на максимальном расстоянии, и теперь мягко тянула бесчувственное тело за собой уже не причиняя боли. Сам же маленький ублюдок не выдержав рывка, который они оба испытали, пытаясь уйти друг от друга, потерял сознание, повиснув на крыльях, которые, казалось, живут собственной жизнью, и с тех пор не подавал признаков жизни, хотя Волдеморт начинал думать, что обморок, как это бывает, плавно перешел в сон. Все же, он надеялся, что щенок не умер: таскать за собой труп не хотелось, но проверять, естественно, не собирался. Увернувшись от ствола дерева, Волдеморт представил, как от рывка нить извивается, с силой ударяя балласт за спиной о дерево, как сдирается нежная кожа от трения о кору, как выбивает воздух из легких от удара, возможно даже сломаются хрупкие косточки, прорываясь наружу, сверкая белизной на фоне ярко-алой крови и мяса рваных ран. Мечты… Самым главным сейчас было найти убежище. Пусть он не был уверен, что феи видимы для остальных живых существ, но выяснять это на практике было опасно. Все же размер к повышенной выживаемости не располагает. Сражались они на кладбище близь Литл Ганглетона, где издавна и давно, 50 лет назад, проживали Риддлы. Память об их, искаженных уродливым страхом лица, об гулком звуке, с которым тела падали на пол, сраженные смертельно-зелеными лучами запретной Авада Кедавра, до сих пор была удивительно четкой и ясной. Именно там он и планировал залечь на первое время, как и предыдущие пол года, когда крыса выкармливала его уродливое новорожденное тело молоком Нагайны. Впрочем сейчас он уже не был уверен, что долетит даже до лачуги Мраксов этой ночью, на столько устал, да и летают феи, как оказалось, не особенно быстро.