Слабая

«Потому что я твой отец» — сказал мне Шу секунд двадцать или, может, минут двадцать назад. Я просто потерялась во времени, будто выпала из него, ибо все мое естество пыталось переварить слова хозяина. Хозяина… насколько же противно произносить или хотя бы думать так теперь. Но с чего я должна верить в такую чепуху? Ведь это — чепуха? Не станет же родной отец приводить восемнадцатилетнюю дочь в коттедж, вырывать из рук матери, чтобы потом просто ежедневно поставлять ей наркотик и трахать, обзывая сучкой, тварью и шлюхой. Нет, он явно шутит, ведь всегда у него не было на меня никаких планов. Лишь игра, лишь забава, лишь развлечение — это все, что я для него значу. Что значит для моего хозяина моя ситуация и мое отношение. Нет, я его не люблю. Его глаза — это отвратительная вещь. Его губы — самые жуткие и мерзкие. Его руки — ледяные и гадкие. Нет, он не мой отец. Но он отец моего дитя. И хочет всеми путями лишить меня чуда, надежды, спасения. Хочет лишить меня теплоты, которая так нужна, ведь я в этом мире нагая и совсем одна. И хозяин стоит ко мне спиной. Моя былая надежда, мое теплое чувство, моя нежность — они разбиты о его надменность и холодность. Нет, я больше его не хочу. — Вы так интересно пытаетесь откосить от ответственности, хозяин, — да, хозяин, и никто другой. Пускай он владеет моим телом, но ему больше не овладеть мною. — Я не избавлюсь от защиты, выручки, от спасения, что вносит в мою жизнь этот ребенок. Нет, нельзя, совсем нельзя, — говорила я твердо. И плевать, что сейчас вновь ломка и твердое желание проколоть вену иглой приводит меня ко внутренним конвульсиям, я сумею устоять, ведь еще тверже во мне стоить стержень, по которому можно было бы вылезти из пропасти, у дна которой я оказалась. И хозяин, которому я верила, мне не нужен. Нет, он не желал меня освободить. Лишь игра, забава, лишь развлечение — и ничего больше. — Ты думаешь, что я лгу тебе? Но с чего тогда мне помогать какой-то очередной наркоманке? Стал бы я избавлять ее от мучителя с банданой на лице? Нужно ли было мне, вампиру с кучей прожитых столетий за спиной, лишать свою жизнь привычного спокойного темпа ради какой-то наркоманки, которая раздвинет ноги перед каждым, кто может дать ей дозу? Стал бы я разыгрывать этот псевдоспектакль перед своим отцом, где на самом деле, в общем-то, в дураках оставалась только ты? — каждым вопросом он бил по оголенному сердцу. Кажется, что с меня содрали кожу и кости, что моей груди больше нет, и все, что от нее осталось — это бьющееся сердце, которое готово в любой момент сорвать клапан. Я же умираю, черт, умираю, опять умираю. Я чувствую, как весь мир взваливается на мои плечи. Его слова — непосильный мне груз. Я не смогу, не выживу, я умру, я загнусь. ОН… Он, неужто, решил, что это сможет меня переубедить? Почти подействовало, если бы не одно «но» — мое доверие хозяин потерял. Опять. — Думаю, что это глупо: считать, что я поверю в такие доводы. Потому что я не поверю. Я — игра, забава, развлечение. И сейчас ваша игра обрела неприятный поворот — дитя, растущее во мне. Я не могу быть вашей дочерью. Не могу быть ею, потому что вы… Нет, вы не мой отец. Папа не трахает дочь, папа не колет ее, — стою на своем, потому что его глаза, такие мерзкие, гадкие, отвратительные, вызывающие лишь слезы горечи и злобу в душе, — они убивают меня. Но когда на меня направляют ружье, я отказываюсь быть мелким пристреленным бельчонком. Я просто хочу выжить, потому что, уверена, что теперь все будет по-другому. Я верю, что все будет по-другому, ведь у меня наконец-то есть то, что действительно способно спасти меня. Пускай ломка разрушает мой мозг, ей больше не добраться до нутра, ведь там уже есть свет, которые поглотит ее, эту тьму. — Не думай, что имеешь право упрекать меня в том, что я делал. В конце-концов, ты сама пристрастилась к такого рода любви. Сама желала меня, думала обо мне, любила меня. Ты питала ко мне чувства дочери к отцу, а я в ответ делал тебя счастливой и владел тобою, потому что ты моя дочь, а не дочка этого бесхребетного деда, — спокойно, но железно. Он не кричит, не ругается, говорит почти шепотом, а я вспоминаю Джеймса Бонда, которые так же тихо подобрался ко мне, шептал что-то, чего уже я и не вспомню, а затем позволил вложить в него всю грязь, что он оставил мне на память. Я смогла его отпустить, и этот способ… я хочу уйти от хозяина. Он мне не нужен. Он вложил в меня слишком много гадости — все его взгляды и прикосновения теперь только липкие и омерзительные воспоминания. Остатки, мусор, и я хочу все это выкинуть. Потому что мое чувство к нему — не любовь, а ненависть. Мое желание — это не тяготение, а одиночество. Моя безысходность, моя зависимость привели меня в его руки, в руки хозяина, но я, нет, я не любила его, никогда. Все это были глупые предположения. Уже опровергнутые. — Делали меня счастливой? И когда же? Когда я просыпалась голая на кровати и понимала, в какую шлюху превращаюсь? Или, может, когда вместо одного героина я подсела и на него, и на метадон. Вы не осчастливили, а загрязнили меня. И я хочу… отдать все, — и руки мои подхватили его за голову, как бы сложно ни было подняться с кровати. Я поспешила коснуться губами его уст, чтобы пробраться языком в его рот, коснуться его языка, чтобы вывернуться наизнанку и выпотрошить в него все ужасы, что творятся во мне сейчас. Эти ложь об отцовстве (я все еще не верю), использование меня как подстилки, как простой дырки для ежедневного секса, продление зависимости… Пускай все это уходит, уходит в него, в моего хозяина, который уже сдавливает мои ягодицы. Мне больно. Не физически, но душевно. И он еще смел утверждать, что является моим отцом? Я сидела на его коленях, продолжая целовать, сминать губы и сплетать языки, а он ощупывал мое тело, проводил руками по коже. Я такая грязная, что от этого готова провалиться сквозь землю. Но пускай. Я верну ему абсолютно все его вложения в меня, без единого упущения. Оставлю себе только мое спасение. Его пальцы пробрались в меня, его язык оказался уже на моей территории. Моя ломка напоминала о себе проявившейся слабостью в теле и сильной головной болью, но я все же закончу то, что мы начали. Хозяин ласкал пальцами меня между ног, его ладонь сжимала крепко-сильно грудь, а я просто постанывала. Что еще мне делать? Пускай с каждым выдохом, с каждым стоном из меня выходят все эти мерзости, все пакости, вся скверна. Я хочу быть чистой, но мое лицо испачкано в грязи. Я не заметила, как он расправился со своей ширинкой. Не заметила, как его плоть оказалась освобожденной и ворвалась в меня. Его руки объяли мои бедра, помогая привставать и опускаться на месте. Поцелуи прерывались и тут же сменялись последующими, а движение его члена во мне добирались до самого-самого нутра. Я постанывала в его рот, в замке поцелуя, а он усмехался. Когда наши губы разрывали свой замок, он тихо шептал что-то, что меня бесило. Говорил, что я все-таки его девочка. Говорил, что ему нравится, когда я стону, потому что он знает, что я счастлива. Что я довольна. Он был чертовски прав.

***

Как бы я не верила в то, что он — мой отец, беременности это не отменяло. После секса Шу потащил меня в машину, чтобы отвезли в роддом. Хозяин продолжал уверять меня в том, что он мой отец, и потому нам следует избавиться от этого недоразумения. Я даже не хотела больше с ним спорить. Ни о том, что он не мой отец и быть им не может, ни даже спрашивать, откуда ему вообще ведомо о моей беременности. Мне было тошно. После испытанного оргазма я чувствовала себя в два раза хуже, чем до него. Потому что ломка тогда смогла пробраться глубже и ударить по больному месту. Как же я хотела просто взять и забраться в карман хозяина, вытащить оттуда свой чудеснейший шприц, забрать порошок и пустить по венам слабость. А за ней украсть у Шу бутылек с лекарством, выпить его и вздохнуть спокойно. Но я этого не сделаю. Мое кислое лицо пускай остается таким же, пускай мои органы сгорают, но я не хочу, чтобы борьба с хозяевами, со всеми этими охамевшими хозяевами прекращалась — я хочу одержать победу. Просто потому, что есть, ради чего за этот выигрыш бороться. Я больше не отдамся никому. Не поступлю так, как того хотят другие. — Мы приехали, — сказал хозяин, когда машина остановилась около четырехэтажного здания. Он вышел из автомобиля, открыл мою дверцу и ждал, когда же выйду я. Но я не стану идти в этот дом, где все рождаются, а мое дитя умрет. Мое спасение приведет меня к исцелению. Я просто резко выбежала. Каких бы усилий мне бег не стоил, я это сделала. Ноги ватные, голова раскалывается, руки дрожат, но я бегу. Бегу, потому что не хочу, чтобы чудо гибло. Мое чудо. Я выбежала на дорогу. Я стояла совсем одна в освещении яркого луча света. Он озарял меня, а я просто пала наземь. Мои ноги не могли держать тело, что несет на себе груз, равный тяжести земли. Моя голова не могла омертвить монстра, в ней поселившегося. Он вновь воскрес, вновь завопил. Он разрывал мой череп. Кричал, что я убегаю, потому что спешу к нему. Потому что мое тело требует прилива сил. Я пала. И свет, озаривший тело, быстро ко мне приближался. Он поглощал меня. И тогда мое тело встретил удар, убивший монстра, живущего в моей голове. Он замолк. Все вокруг замолкло. Я охладела. Мое сознание твердило, что это конец, а чудо грело, будто говоря, что я спасена. Я спасена, потому что уже мертва.