Слабая

Окружающий мир не несет ничего. Это лишь темнота, которая заполнила собой все. И весь мир подобен ей. Лишь я посреди темного простора, который поглощает меня. Мне бы хотелось уйти куда-то, где меня никто не найдет, но я здесь, кажется, совсем одна…, а потому я бегу от самой себя. От дьявола, который вернулся, чтобы забрать меня. Однако я не хочу быть тем, кто склонит голову, отдавая душу. Я бы хотела быть предупрежденной. Но они хотели другого. Когда шторм в моей голове усмирился, когда мир вокруг зазвучал и заиграл красками, когда темнота и тишина прекратили поедать мой разбившийся разум, я смогла вновь обрести все частички тела и разума, скрепляя их узами. И тогда, раскрыв глаза, после картинок, с которыми жила, казалось, вечность в голове, я видела над собой яркий луч, который рассыпался на сотни своих отголосков, ударяясь об спину того, о ком я желала забыть. Мужчина, который связал меня прочными веревками, который оставил меня сгнивать в дерьмовом подвале, который приволок меня в отстойную реальность, а потом не нашел времени, чтобы хоть на мгновение подать лучик в темную колыбель лишенной матери, одинокой девочки. Мой личный кошмар — его начало; зачинатель моих блужданий по дикому городу, в котором я не находила себе места. Мой Джеймс Бонд. Мой прошлый дилер. Мой первый папочка, но уже бывший. Его взгляд выжигал во мне косые линии. Его руки скользнули по моей коже. Его губы близились к моим. Его запах будоражил сознание. Его обаяние вызывало отвращение. И потому я так хотела его поцеловать; вложить в него, в его нутро все то, что он оставил мне на память. Мне ведь этого совершенно не нужно. Все, чего я желаю — быть спасенной, не оказаться сгоревшей в огне. Но мой Джеймс Бонд хотел другого — ему нужно было, чтобы я страдала. С самого начала он не хотел посылать мне спасения, он был тем, кто поверг меня на скитания в поисках, в нужде того самого драгоценного спасения. Дерьмовый подвал, колыбель лишенного матери, одинокого дитя — все, что он желал мне. — Давно не виделись, — шепчет мне в губы, но не целует. Шепчет так же, как раньше. До мурашек на коже. До затаившегося дыхания. Чертов вернувшийся Дьявол. Просто нужно выкинуть в него весь хлам, все дерьмо, которое он вложил в меня семь лет назад. Нужно. Вкус его губ, как всегда, сладок. До отвращения, до тошноты сладок. Меня выворачивает от этого наизнанку. А его язык, всегда ждущий моих ошибок, касается меня. Вновь будоража сознание и утяжеляя мое тело. Но я не сдамся, я отдам все, что мне не надо. Ведь теперь я нуждаюсь лишь в Шу — моем хозяине — и наркотике, который он мне поставляет. Не том губительном героине, которым меня убивал Дьявол, а спасающем метадоне, которым меня оживляет хозяин. Мне нужен лишь тот, кто способен пробуждать мертвые частички души, окунать меня в боль и негу одновременно. Я сейчас лишь выкидываю из себя все, что лишнее и ненужное. Все, что не его. Ведь Дьявол вернулся, чтобы забрать то, что принадлежит ему. Не меня, а лишь то, что он оставил во мне. Я бы хотела сделать что-то большее, чем в союзе губ отдавать ему его остатки. Но вдруг поняла, что руки, ноги, все мое тело не шелохнется, как бы мне того не хотелось. Я лежу, а на меня свалился груз земли, весящей тонны. Весь мир свалился на меня, обрушил тягость гребаной жизни. Мои глаза видели довольное лицо Бонда, истинное имя которому — Дьявол; ввергая меня в безумие, он уходил. Уходил так далеко, насколько это вообще возможно. Оставил только свой омерзительно-сладостный вкус губ на моих устах. Чертов вернувшийся Дьявол. Я лежала, не видя больше никого. Весь мир вновь превратился в черноту, а тишина вновь съедала мой слух. Все, чего я хотела — быть спасенной, но они хотели другого. Единственное, что напоминало мне о жизни, говорило о том, что я еще жива — ожившая, будто восставшая из забвения боль во мне. В какой-то моей части, ведь я сломана. Опять. Тяготение, повергающие меня в землю. Тяжесть, как самая тяжелая ноша. И я уверена, что это все — мой сон. Будто вся жизнь — это лишь мой сон, который вечен, как божья воля. Этот сон — то, во что я навеки повергнута. Если я сплю, то пусть найдется мой хозяин, который заставит меня проснуться.

***

— Нам нужно поговорить, — привлек мое внимание к себе хозяин. Он смотрел мне в глаза более чем серьезно, а я пока совершенно не вникала в суть всего происходящего, потому что вновь была сломлена кумарами и ломкой. Черт, я просто хочу уколоться, потому что слишком сложно возвращаться к жизни спустя недели блужданий по миру иллюзий. Все время я спала. Я просто спала, потому что шумы в голове довели до бессознательности. И это время мое сознание тратило на строение ненужных вещей, которые я бы не хотела брать с собой, когда настанет час смерти. Все, что заставляло меня чувствовать себя живой — обременение, ибо бремя, постигшее меня где-то внутри, говорило, что я жива. А потом я открыла глаза. Просто внезапно все тьма испарилась и объявился свет. Не галлюцинация, не иллюзия, не сон, а реальность. Настало то, о чем я и думать забыла. Потому что слишком сильно страдала в бездне и тишине, которые исчезли совсем недавно, лишь несколько часов назад. Эти несколько часов я провела лежа на кровати. Не шевелясь, не пытаясь встать, просто терпя тяжесть в животе, будто бы его низ нагрузили грузиками, и смотря в потолок. Постепенно мой организм начал вспоминать о слабости и о лекарстве, которые нужны были мне равносильно. И я не могла ответить, чего хочу больше: снова уколоться слабостью или излечиться лекарством, ведь оба наркотика были моими предметами зависимости. Я не могла выдержать всего, что свалилось мне на плечи, потому только лежала, не шелохнувшись, ведь каждый шорох доводил до агонии. Появился внезапно хозяин. Он пришел очень вовремя, потому что одиночество съедало меня целиком. И тогда он начал разговор. Очень серьезно. И это привлекло, напрягло и отвергло. Я хотела вникать в суть того, что он будет говорить, но слабость и лекарство должны были перед этим заполнить собой мой организм. И лишь тогда я вновь смогу жить полноценно. — Хозяин, мне нужно уколоться, — молвила я. Я не стану просить, не стану уговаривать, потому что я уже не могу. Я устала и мне плохо, мне холодно, мне жарко, меня тошнит и я голодная. Я не неподвижна. Мой хозяин смотрел на меня безжалостно. Сейчас он меня хотел испепелить взглядом, и я чувствовала это своей шкурой. Но мне плевать на его осуждение. Я подумаю об этом потом. Сейчас я хочу вмазаться. Меня укололи. Он просто достал из кармана шприц с готовым раствором и проткнул иглой вену, вводя слабость. Мне было легче, намного легче. Я почувствовала облегчение, легкость, а потом меня и вовсе на седьмое небо унесло. Я словила кайф. И это охренительно, правда, пускай потом мне и будет вновь мерзко от того, что я творю. Или… нет, не будет, ведь я приму лекарство от всех болезней. — Теперь поговорим, — начал хозяин. Неужели неясно, что я теперь не смогу нормально общаться? Ведь мне плевать на серьезности и грубый голос, я хочу развлечений. А вдруг он скажет что-то интересное и я смогу от этого порезвиться? Тогда начнем разговор. — Ммм, хорошо, — отвечаю, садясь на кровать около хозяина. Около Шу. Касаюсь его руки, но он ее отдергивает. Видимо, он очень хочет провести светскую беседу. Не буду мешать. Пускай сейчас он тяжело вздыхает, — я позволю ему это сделать, — а затем заводит шарманку: — Нам нужно ехать в роддом, — зачем? — потому что ты беременна, — ничего себе, какие новости! Это… хорошо или плохо? Я теперь потеряна. Черт, хозяин сбил весь кайф всего лишь несколькими словами. Беременна?.. Беременна. Тогда та тяжесть, из-за которой я ощущала себя живой тогда, когда все вокруг было против этого — это мое дитя?.. Мне только двадцать лет. Я наркоманка с семилетним стажем. Но этот ребенок может стать тем, кто точно заставит меня бросить. И метадон, и героин — все бросить. На витаминки перейду, так ведь? Меня ведь еще можно спасти? И плевать я хотела на то, что только что укололась! Хозяин пытался… Пытался помочь, переводя меня на лекарство. Но теперь я должна вмазаться и слабостью, и лекарством, чтобы меня попустило. Я не смогу быть матерью, но смогу попытаться быть ею. Вдруг получиться. Ведь есть стимул. Есть надежда. Есть чудо. Настолько сильное, что смогло подействовать на меня, когда я была почти мертва. Смогло спасти сейчас, когда я пала под иглу. Под каблук хозяйки, ввергающей в безумие. — Это… круто, наверное. Погоди-погоди, тогда получается, что ты отец… — стоило подумать об этом раньше, чем сказать такие слова и так сумбурно, пренебрежительно. — Ты не станешь рожать. Мы едем в женскую консультацию, чтобы сделать аборт и избавиться от этой ошибки, — издевается?.. Он издевается?! Ошибки, мать твою, ошибки? Я ведь только что возложила на это чудо много надежд, которые хозяин так и не смог осуществить. Ведь я же хочу завязать, хочу бросить, хочу перестать, хочу спастись, хочу выжить, хочу жить. Нельзя! Нельзя убивать чудо, которое тяжестью вытащило меня из-под земли. — Нет, я не согласна, никогда. Как ты смеешь называть его ошибкой? Хозяин смотрел на меня грозно и смирительно, заставляя притихнуть. Я все еще возмущенна, но позволю ему высказаться. — Потому что я твой отец.