Однажды в Бруклине

— Так, значит, ты нашел его? — осторожно полюбопытствовала Катарина, прекрасно понимая, что больше, чем говорить о чужой личной жизни, Магнус ненавидел рассказывать о своей. Но не то что бы это пока можно было назвать личной жизнью: Бейну просто понравился симпатичный парень, а это еще ничегошеньки не означало. Магнус подарил ей недовольный взгляд, но затем, загадочно улыбнувшись, достал из заднего кармана брюк сложенную в четыре с половиной раза синюю бумажку. — Даже больше, моя любимая Катарина, — хмыкнув, объявил он. — Я узнал и имя его, и адрес, и место работы. Удивительно, правда? — Точно-точно, — кивнув, согласилась она. Если раньше Катарина приходила раз в неделю, то теперь она появлялась в доме мага чаще, чем он мог ее терпеть. Отдавая ей без остатка свою нежную, братскую любовь, он пресильно уставал, а потому становился крайне несчастным. По крайней мере, именно так он себе говорил. Хотя, честно признаться, Лосс сложно было назвать плохим собеседником или непутевым другом. Она отлично справлялась со всеми возложенными на нее обязанностями, разве что с личной жизнью ей совсем не везло. В этом деле Магнус помочь ей был не способен, несмотря на то, что одним из его заветных желаний оставалось счастье близких ему людей. — И как же его зовут? Катарина взяла с кофейного столика свой пустой бокал из-под апельсинового сока, который Магнус, между прочим, терпеть не мог, и пошла к холодильнику. — Александр Рэй. Ему двадцать два, работает в столовой, что находится ниже по моей улице. — Столовой? — переспросила девушка. Она подняла стакан и, повертев его перед глазами, спросила: — И с каких пор на моем стакане надкол, Бейн? Магнус, поудобнее устроившись в кресле, положил ногу на ногу и вздохнул. — Я, — начал было он, а затем осекся. — Стоп. С каких это пор он твой? Катарина непринужденно пожала покатистыми плечами и, поставив стакан, ответила: — С тех пор, как ты щедро подарил его мне. — Нет же. Я ничего тебе не дарил. — Конечно, — кивнула она. — Ты слишком жаден для этого, поэтому я подарила его себе за тебя. Не стоит благодарности. Магнус рассмеялся. Катарина как будто решила перебраться жить к нему в квартиру. Она уже и посуду его себе к рукам прибрала, и комнату сама себе выделила на втором этаже, рядом с большой ванной комнатой, одна душевая в которой чего только стоила. И на кухне она умудрилась выделить себе пару злосчастных полок, как и оставить место в холодильнике Магнуса для клубничного йогурта и апельсинового сока. — Знаешь, иногда я удивляюсь твоей скромности, — сказал Магнус. — Но это не так уж и важно. Я вот о чем: думаю, если я напишу письмо, это будет довольно интересно. Если честно, я понятия не имею, как в двадцать первом веке правильно познакомиться с человеком. Катарина плюхнулась в кресло, чуть не разлив сок. Бейн поморщился. — Можно сразу начинать с секса, — начала объяснять она. — О, как долго я ждал этого века. Катарина ласково улыбнулась, поправила прядь черных волос и сделала глоток сока. Ее синяя кожа блестела под лучами игристого солнца. Она вытянула ноги и потянулась, отчего стала похожей на огромную, синюю пантеру. — А если серьезно, то это будет очень мило. Она подвигала бровями. — Тогда я сейчас же этим займусь. Лосс с удовольствием наблюдала за несобранностью столь знаменитого мага. Так странно было смотреть на него, такого веселого и радостного, в то время как она помнила его молчаливым, всегда задумчивым и ярким. Всегда, из века в век, он казался ей яркой звездой посреди серого полотна одинаково бледных людей. И даже улыбка его была по-особенному яркой. И все-таки она любила его, но любовь ее была сестринской, одной из наикрепчайших. И как же было приятно, и как же было тепло смотреть за тем, как другие пытаются найти выход из той тьмы, в которую сами же себя загнали. Катарина знала: Магнусу нужно немного счастья. **** Алек Лайтвуд видел, как небо, плюясь перистыми облаками, упало ему на грудь. Оно шипело и извивалось, подобно гадюке, а затем улеглось, затихло. Пропахшее майской слякотью, оно было вязким на ощупь. И тут все просто: или ты лежишь на холодной, поросшей мелкой травой земле, не двигаясь, или молочно-синее небо, нежась в тепле твоих рук, точно оголодавшее животное, разорвет твою грудь. Алек выбрал первое: дождь сыпал по его телу, снега просачивались сквозь кожу, въедались в кости, а он лежал, поравнявшись с землей. Риска он не совершал не потому, что был трусом, и смелости его не хватало на столь отважные решения, а потому что любому воину нужен смысл. Сражались за Родину, за семью. Алеку не за что было сражаться. Алек видел, как небо упало на его широко открытую грудь, и ничего не сделал: не захотел. Вдохи его были короткими и жаркими, выдохи — такими же. Он молчал, и тишина с силой давила на его виски. Она била по его барабанным перепонкам, разрывала в клочья все то, что он строил годами, тысячелетиями, как ему казалось. В квартире пахло сыростью и темнотой, ветер через открытую форточку приносил терпкое одиночество. Алек вдыхал смесь запахов, как во хмелю, и старался не задохнуться. Горло его сдавило тугой проволокой — ночью. Он жил один, Уилла никогда не заглядывала к нему, хотя бы потому, что приглашения отчего-то не доходили до ее светлого дома. Здесь все было совсем не так: пыль толстым слоем лежала на шкафу и шатающихся полках, в полуразбитых вазах никогда не стояло цветов, свет не проходил сквозь плотные шторы. Алек, скрючившись, сидел на одноместной кровати. Он снова сорвался, снова натянул трижды проклятый жгут, достал свежий шприц, оставил немного наркоты и для себя. Вены его, как притоки Нила, расходились в разные стороны, бежали по бледной коже рук, как по светлым пустыням. Алека трясло. Алека почти всегда трясло. Он не справлялся с холодом. Когда игла вошла в вену, он почувствовал: свобода. Обшарпанные стены перестали давить на него, тишина стала менее горькой, а одиночество, покачивая головой от отвращения, ушло с порывами ветра. Алек откинул голову, закусил губу, заскулил. Когда он вновь смог подняться на ноги, смог дышать, и вздохи его стали такими же жаркими, как и выдохи, комната пошатнулась. Алек улыбнулся: все правильно. Он не давал себе никакого обета оставаться сильным, держаться за жизнь, как за дряхлую балку в черном океане. Он не клялся никому, в том числе и самому себе, сражаться за что-либо. Но когда он снова проникался терпким ядом, бесчинно плывущим по его рекам-венам, все становилось до невозможного правильно. Мама снова появлялась перед ним, держа в руках принцессу Изабель, уверяя всех, каким же отличным охотником станет ее сын. Папа, как и прежде, беззаботно смеялся и говорил: “Нет, он не хочет быть воином”. Их голоса были такими теплыми и манящими, что Алек и не думал сопротивляться. Следующим утром, найдя в ящике для почты потертое письмо, он лишь секунду смотрел на имя отправителя, а потом, когда понял, что расплывчатые буквы не желают становиться предложениями, выбросил его в урну. Алек ушел, прикрыв после себя скрипучую дверь, а письмо, лежащее в мусорке, вспыхнуло синим огнем и обратилось в горстку пепла. Так уходили надежды. Так уходила жизнь.