Однажды в Берлине...

Джо оглядывается по сторонам, ей снова хочется забиться в свой угол, но мужчина всё ещё держит её в объятиях. Дышать становится всё труднее. Закрывает глаза и представляет себя на крыше, мысленно возвращаясь в Филадельфию. Пустая бутылка летит вниз, а она стоит на краю карниза, расставив руки. Ветер треплет её огненные волосы и кажется, будто она — живое пламя. Воспоминание прерывается криком мужчины, затолкавшего её в лифт. Он всё время орать будет? Интересно, а нормально говорить он умеет? Видимо, нет. Да, мне тоже хочется поскорее выбраться отсюда. Ещё больше, чем тебе, смотрит на лампочку, которая зловеще мигает. Миленькая, только не гасни, слышишь меня? Не гасни. Я не смогу… — Алекс, — кивает в ответ, но забывает назвать своё имя. — Да, если можно. Джорджия пытается думать о Тони и Скае, предположить, что они сейчас делают? Скорее всего, всё так же сидят на диване, держась за руки в полумраке комнаты, даже не включая свет и не открывая окна. И всё было бы хорошо… Девушка вздрагивает и сильнее сжимает руку незнакомца. Когда её вот так кто-то держал за руку, она не помнила. — Не смешно, — буркнула Джо, понимая, что ей хочется в туалет. Нет, конечно, она еще потерпит и постарается не опозориться при мужчинах, но страх и большая чашка капучино делали своё дело. Отпустила руку мужчины, давая ему присесть. Конечно, она могла бы подложить под попу рюкзак и сесть на него, но почему-то эта мысль в голову не приходила. — Подарок матери? — Джо тихо прошептала, отворачиваясь в сторону. У неё самой всего неделю назад был день рождения, на который она получила «прекрасный» подарок, а вот мать… Это слово вышибало из неё дух не хуже самого сильного удара. В глазах снова появились слёзы, но этого, к счастью, никто не видел, или сделали вид, что не заметили. Мужчины что-то обсуждали, а Джорджия пыталась унять нахлынувшие чувства. В детстве, когда она только научилась рисовать, девочка старательно делала для мамы открытки к разным праздникам, да и просто так, без повода, выводила крупные буквы рядом с цветочками и домиками, а потом замечала эти куски картона в мусорном баке. Она отказывалась верить, что мама, её мамочка выбрасывает подарки, пока не открылась правда. Смогу ли я когда-нибудь тебя простить? Почему ты меня так ненавидела? Почему не оставила меня в роддоме, если уж не смогла найти в себе силы и сделать аборт? За что? Конечно, ты не знала, что ждёт меня в будущем. Это никто не знает. Ладошка Джо потянулась, скользя по левому боку. Там, под грудью, скрытый тонкой тканью футболки был шрам, всегда напоминающий о том, что она оказалась ненужной человеку, который должен был стать самым дорогим для неё на всём свете — собственной матери. Но шрамы внешние не могли идти ни в какое сравнение со шрамами, которыми была исполосована душа маленькой Джорджии Ричардс. Вначале раздался скрежет, а потом кабина дёрнулась. Цепляясь тонкими пальцами одной руки в стену, а другой — хватая воздух, Рыжая пыталась удержаться, но упала на колени, а потом на бок. Она поджала ноги, свернувшись в тугой клубок, кусала себя за губу, чтобы снова не заскулить, не закричать. Сердце колотилось так быстро, словно она была маленьким перепуганным зайчишкой, за которым гонится лиса. Её трясло, а по спине опять струился холодный липкий пот. Она не видела ничего вокруг. А ещё ей очень хотелось в туалет. Только не думай, не позволяй себе думать о плохом, вспомни тех, кто тебя любит… Даже для самой себя эта фраза прозвучала очень странно, особенно в разрезе событий последних нескольких месяцев, но Джо пыталась вспомнить лица Тони и Ская из той, прежней, жизни в Филадельфии. Их глаза, сияющие от счастья, или метающие в неё молнии, когда она сбежала. Она вспоминала концерты, на которых неизменно подпевала, чуть ли не до срыва голоса, но эти воспоминания меркли. Она начала петь. Очень тихо, просто шевелила губами, выдыхая слова их песни. Джорджия хваталась за эти воспоминания, как тогда в метро, когда её заперли в такой же маленькой комнатке, из которой только чудом удалось выбраться. Это случилось незадолго до того, как Тони нашёл её на улице. Джо заставила себя подняться с пола и сесть. Сейчас ей было уже всё равно, что пол грязный и холодный. Несколько минут назад она боялась так сидеть, чтобы не простудиться, но сейчас всё отошло на второй план. В мерцании лампы её и без того бледная, как у многих рыжих, кожа, казалась болезненной и лишенной крови, зато вот искусанные до крови губы выделялись ярким пятном, как и большие перепуганные глаза. — Джо, меня зовут Джо. А куда девался этот? Ну, который орёт, — Джо посмотрела на мужчину и нахмурилась. Неужели это только плод её воображения, и сейчас исчезнут все, оставляя её запертую в этом гробу одну? И тот поцелуй тоже был разбушевавшейся фантазией маленькой девочки, уставшей от одиночества. Но откуда-то сверху донесся голос, и девушка задрала голову. — Что там? — испуганно вцепилась в руку Алекса, а потом прижилась к нему сильнее. — Мне страшно, — она чувствовала, как гулко бьется мужское сердце. А потом добавила очень тихо. — Как же, уедем. Разве что он своим криком вынесет двери. Орёт, словно баньши. Джо посмотрела вверх, пытаясь увидеть хоть что-то наверху, но там была только тьма. Сердце замерло, и девушка всхлипнула. — И что теперь делать? Что будет с нами? А если они не успеют приехать? Мы умрём, да?