The Coffee Shop

Каждый день в пятнадцать минут шестого Зейн приходит в кофейню, заказывает индийский чай с молоком, сахаром и кардамоном, садится за столик у окна и зарывается носом в книгу. Он уходит ровно в шесть, и эти сорок пять минут — любимые сорок пять минут Гарри, хоть он и уверен, что для Зейна это просто очередные сорок пять грёбаных минут. Гарри правда предпринимает большое количество попыток привлечь внимание Зейна. Он делает его чай с максимальной заботой, рисует улыбающиеся рожицы на его бумажных стаканчиках, приклеивает к ним наклейки и пишет имя Зейна, по мнению Гарри, необычным шрифтом. Зейн всегда учтиво благодарит за чай, но никогда не смотрит на Гарри или обращает внимание на его усилия. Не то, чтобы Зейну плевать, просто он ничего не замечает. И это не вина парня, считает Гарри, это он должен больше стараться. Просто дело в том, что всё это расстраивает Стайлса. Все знают, кто он. Гарри Стайлс. Его приглашают на все вписки, вечеринки — не вечеринки без его участия, он, блять, — игрок футбольной команды! Гарри абсолютно точно не невидимка. Но не для Зейна. Для черноволосого он будто прозрачный, совершенно обычный пустой человек. И это нечестно, потому что Гарри действительно хочется, чтобы Зейн знал его. Сегодня Гарри рисует личико с праздничным колпаком. Просто так. У него кончаются идеи для рисунков, и это единственное, что пришло ему в голову. Протягивая стаканчик Зейну, он расстроен и нервничает. Потому что всё бессмысленно. Как всегда. Да, так и есть. Зейн садится у окна, Гарри снова пялится на него в течение сорока пяти минут. Патология. Стайлс ничего не сможет с этим поделать. Это больше похоже на сцену из фильма. Одинокий барист и его мечты о недосягаемом парне. Потрясающе. — Ты жалок, — объявлет Луи, протерев стойку и закатив глаза. — Ты правда очень, очень жалок. В ответ Гарри бросает в него тряпку, потому что он знает, что парень прав. Он так и продолжает пялиться на Зейна, выглядящего потрясающе с нахмуренными бровями и полностью погружённого в чтение. — Поговори с ним, тупица. — Я пытался, — качает Гарри головою. — «Здравствуйте, что будет для Вас?» не считается. Конечно, блять, Луи прав. И Гарри это знает, он не идиот. Но он понятия не имеет, как заговорить с Зейном. Он спокойный, умный и просто, сука, потрясающий. Стайлс уже невидимка, так что быть ещё и немым — не проблема. Он помнит первый день Зейна в школе. Он перевёлся поздно, в их классе все отучились всю начальную школу вместе, у каждого была своя компания. И пришёл Зейн, необычный и весь из себя особенный, все девчонки визжали от восторга. Гарри вспоминает его первый урок с Зейном и улыбается под нос. Они проходили сонеты Шекспира в тот день, шла беседа о восемнадцатом. Одна девочка сказала, что ей хотелось бы, чтобы в один день такое посвятили и ей, и Зейн не мог промолчать. — Это стихотворение о мужчине, — сказал он. Девочка посмотрела на него так, будто он сказал, что косметику в мире больше не продают. — Э-э. Вообще-то, Шекспир был мужчиной, и он не мог посвятить стихотворение другому мужчине. Гарри прекрасно помнит взгляд Зейна после её слов. Способный выпотрошить одним лишь прищуром. — Нет ничего странного в том, что мужчина восхваляет красоту другого мужчины. Шекспир запечатлел красоту другого человека, и, видишь ли, так вышло, что он тоже был мужчиной. «То лик его мрачнеет» — он писал, так что это не предположение, а факт. Прямо из текста. Хочешь сказать, я ошибаюсь? Девочка поджала губы, так ничего не ответив. И с того дня многие думают, что Зейн гей. Он теперь нечасто разговаривает. Стайлс считает, что такие сплетни о Зейне — это несерьёзно, всё из-за пустоголовой девочки, которая зациклилась на Шекспире. И даже если какая-то эгоистичная часть Гарри отчаянно желает, чтобы слухи оказалось правдой, это всё равно несправедливо. * * * На следующий день Гарри набирается смелости и просит у Зейна карандаш. — Ты…ты попросил у него карандаш? — спрашивает Луи за ланчем. Он выглядит так, будто готов ударить Стайлса. — Ты попросил у него карандаш. Молодец. Классический приём, ничего не скажешь. — Это не просто так называется классическим приёмом, не бесись, — объясняет Гарри. — Теперь у меня есть его карандаш! — Ты будешь ему поклоняться, да? — Возможно. Они прерывают разговор, когда парни из компании подсаживаются за стол, но Луи всё ещё посылает Гарри раздражённые взгляды. Он два года пялился на Зейна, и попросить карандаш было подвигом. И теперь черноволосый знает, что Стайлс существует. Под конец дня Гарри ищет Зейна по коридорам школы, чтобы совершить ещё один подвиг. Он вернёт карандаш. Наконец, Гарри видит Зейна: он лавирует в толпе, уткнувшись в книгу, по направлению к своему шкафчику. — Зейн! — зовёт Гарри хриплым голосом. Ему нравится произносить это имя, особенно обращаясь непосредственно к носителю. Это очень…приятно. Но Гарри уже заебало, что парень в который раз едва ли обращает на него внимание, так что он встаёт перед ним и говорит: — Спасибо за карандаш. Наконец, Зейн поднимает голову: — Какой карандаш? Стайлс демонстрирует грёбаный карандаш. Его немного бесит, что Зейн забыл. — Ты одолжил мне его сегодня. — Оу, — говорит парень, снова обращая взгляд в книгу. — Да ладно, оставь себе. — О..кей — разочарованно протягивает Стайлс, уже приготовившись сдаться, но перед глазами возникает лицо Луи, и Гарри хочет не хочет, чтобы он снова выбешивался. — Что читаешь? Зейн даже не отвечает. Он просто поднимает книгу, чтобы Гарри смог рассмотреть название. «Уилл Грэйсон, Уилл Грэйсон», о которой Стайлс в жизни не слышал, но раз Зейн её читает, значит, она точно хорошая. И всё равно нужно спросить: — Интересно? Зейн кивает. Он опускает книгу, чтобы взять что-то из шкафчика, потом захлопывает его и кивает Гарри: — Увидимся. Это всё. * * * — У меня нет слов, — слегка виновато смотрит на Гарри Луи. — Ему действительно похуй на тебя, да? Это обидно, и Стайлс поднимает на него взгляд. — Ты не должен вот так вот об этом говорить. — Вообще-то, должен. Два года — это слишком долго. Время двигаться. — Как мне двигаться, если у меня неоткуда? И как по вызову колокольчик над дверью звенит, и входит Зейн с книгой в руке. Гарри ненавидит тот факт, что у него всё ещё бабочки жгут током внутри живота; всё, что хочется сделать — это сжечь их к чёрту. Стайлс тупо готовит чай, потому что он прекрасно знает, что закажет Зейн, и на этот раз ничего не рисует на стаканчике. Это не обычные сорок пять минут блаженства. Гарри раздражён и подавлен, он чувствует, будто ему в чём-то отказали; ему не нравятся новые ощущения. — Что, если ты хочешь его, потому что не можешь получить? — спрашивает Луи, и, ладно, это логично. Гарри думает пару мгновений: — Я никогда не думал, что он мог бы быть со мною. Я влип, прекрасно всё понимая. Он как мечта. Приятно её иметь, но, с другой стороны, ты знаешь, что она никогда не сбудется. Луи шмыгает носом и смотрит на Зейна, потом на Гарри. — Но сейчас это больше, чем мечта, да? Гарри не отвечает. * * * На следующий день Гарри делает всё, лишь бы не думать о Зейне. Это бессмысленно. Зейну абсолютно плевать на существование Гарри, а вероятность того, что они станут друзьями, равна нолю. Весь день Стайлс ходит как привидение, разбитое брошенное привидение, парящее по коридорам и проклинающее всех везучих уродов, которые получают то, что хотят. Он чувствует себя пустым. Да, Зейн никогда не принадлежал ему, но видеть его наполняло жизнь Гарри каким-то смыслом. Перспектива получить хотя бы одну улыбку или пару слов ускользает с каждым часом, и это очень, очень грустно. Даже смешно, как один-единственный человек влияет на каждый твой шаг, как врывается в каждую твою мысль, никак тебя не замечая. Одна из жесточайших шуток жизни. Его любимые сорок пять минут больше не называются «Мои любимые сорок пять минут». На самом деле, это самые гадкие сорок пять минут. Зейн просто сногсшибательно выглядит благодаря его волосам оттенка воронова крыла и бесконечно длинным ресницам. Так просто и так недосягаемо. Гарри снова ничего не рисует на стакане Зейна. * * * Так продолжается уже несколько дней. Гарри понимает, как тяжело перестать думать о человеке так быстро и не сойти с ума. Нужно быстро перетерпеть эту боль. Забавно то, что Гарри хреново, хотя это даже расставанием не назовёшь. Зейн ни о чём, блять, даже не подозревает. Гарри уже неделю успешно скрывает тоску по Зейну (мы не будем говорить о внутренней тоске). Сегодня у него нет дел, и это хорошо, потому что он планирует напиться нахуй с Луи и другими членами футбольной команды. Гарри спешит к своему шкафчику, по пути желая всем приятелям хороших выходных. Он чувствует себя лучше, намного лучше, и уверенность в том, что он перетерпит свою глупую зацикленность потихоньку растёт в нём. В конце концов, это просто зацикленность. Гарри заворачивает за угол и внезапно врезается в чьё-то тело. Книги падают на пол, и он тут же начинает извиняться, опустившись на колени, чтобы собрать упавшее. Потом Стайлс смотрит на пострадавшего. Это Зейн. — Я…эм, прости, — снова повторяет Гарри. У него дрожит голос, и он прикладывает все усилия, чтобы скрыть это. Он протягивает книги парню и спрашивает: — Ты в порядке? Зейн молчит, и в груди Гарри что-то перекручивается. Почему он просто не может с ним поговорить? Почему он всегда невидим? И, когда Гарри наконец смиряется, Зейн отвечает: — Ты больше не рисуешь на моих стаканчиках. Черноволосый выпрямляется и смотрит на Гарри, тот отвечает ему пустым взглядом. Он ничего больше не говорит и проходит мимо так, словно ничего не случилось. Гарри снова там, откуда начинал. * * * В понедельник после обеда в десять минут шестого у Гарри уже готов стакан для Зейна. Правда, на нём не рисунок, а надпись. Если Зейн замечал каляки, значит, и это заметит. Сердце Гарри скоро выпрыгнет от нетерпения. Пятнадцать минут шестого. Входит Зейн, и, прежде чем он успевает заказать, Гарри уже делает его индийский чай с молоком, сахаром и кардамоном, потому что он прекрасно знает, чего хочет Зейн. Он кидает взгляд на строчку, написанную на стаканчике, и надеется на то, что всё получится. «Могу ль сравнить я образ твой с одним из летних дней» Стайлс знает, что есть много путей развития событий. Он осознаёт значимость этого поступка, но ему больше не страшно. Если он и предпримет какие-то попытки для того или иного человека, то это будет тихий парень, не имеющий ни малейшего понятия о том, что является сильнейшей зацикленностью Гарри уже третий год. Зейн платит за чай и берёт стакан. Никакой реакции. Он просто садится за свой столик, как обычно, и начинает читать. Проходит двадцать минут. Тридцать, сорок пять. Зейн встаёт и уходит. В сердце Гарри появляется трещина, но он ни о чём не жалеет. Его заметили. Этого достаточно. * * * Когда Гарри открывает дверцу своего шкафчика на следующий день, там записка, выведенная кривоватым почерком. «Нет, ты его возвышеннее и куда милей» Он пялится на записку, снова и снова перечитывая её в течение минуты, надеясь, что это не розыгрыш. Он поднимает глаза и ищет взглядом в толпе единственного способного написать это человека. Гарри ловит взгляд Зейна, и они оба расплываются в улыбках.