The Coffee Shop

Я ненавидел это место. Нескончаемое убожество, будто бы проклятие — ходить в этот склеп. Грёбаный ад. Я почти возненавидел себя за то, что стал стереотипным мальчиком, который, вы посмотрите на него, ненавидит школу и считает себя выше всех остальных. Но, в конце концов, это они сделали меня стереотипным. Я знаю, я немного мизантроп. — Дай им шанс, дорогой, — сказала мама. Моя мама клёвая, но она не понимает того, что каждый день я борюсь с желанием растерзать каждого из своих одноклассников (в том месте я хочу убивать, но вообще я пацифист. Пацифист-мизантроп? Так можно? Может, я просто хочу быть всем. Может, я и есть всё.). У меня не было друзей, но мне никогда не хотелось стать «крутым старшеклассником». Я просто хотел, блять, выпуститься и съебаться к хуям из этой тесной клетки без воздуха, без красок и мыслей. Одни прямые линии, монотонное повторяющееся снова и снова дерьмо. Я заслуживаю ебаную медаль за проживание в этом городе. Недалеко от моего дома есть кофейня, и я решил каждый день проводить там час, читая с чашкой чая. Будто бы я гениальный писатель, ищущий вдохновения для нового шедевра. Не такое уж и плохое место, на самом деле. Там даже рисуют на стаканах. Мне однажды нарисовали танцующего парнишку, и не так уж и красиво, но мне понравилось. Я привык сидеть там сорок пять минут каждый день и даже ждал новых рисунков. Кошка, кролик со шляпой, рождественская ёлка, хотя была осень. Тогда мне захотелось посмотреть, кто же всё это рисует. Конечно, не замечать бариста за всё время, проведённое там, — это странно, но меня смущают и выбешивают зрительные контакты. Я просто решил поднять глаза и посмотреть, кто же этот ебаный Пикассо. Плохая идея. Худшая идея. Отступаем нахуй. Помоги мне Боже. До этого момента я не жил. Ни один художник не смог бы смешать оттенка его глаз. Его зелёных глаз цвета листвы. Его волосы, губы, руки. Руки и всё, что он мог бы ими… сделать. Его зовут Гарри Стайлс. Все его знают. Люди либо хотят его, либо хотят быть им. И конечно же, конечно же, блять, я решил сотворить с собою такое. Влюбиться в самого недосягаемого человека во всём грёбаном мире. Будто бы я и до этого себя недостаточно сильно ненавидел. Я не мог с ним заговорить, это понятно, но никто не запретит мне его преследовать. И я, сука, наблюдал за ним каждую секунду за своим столиком у окна эти сорок пять минут. Просто дышать с ним одним воздухом уже было чем-то. Ты просто грёбаный псих, Малик, ебаный мазохист. Гарри Стайлс. Звучит как музыка. В течение года я ни на шаг к нему не приблизился. Мне даже нравилось тихо быть в него влюблённым. Он играл в футбол и, возможно, думал, что выглядит как Лео Месси. Может, он так и выглядел, не знаю. Никогда не проникался школьным духом. Я даже в столовую не ходил. Гарри нравились Тарантино и инди-группы, о которых я в жизни не слышал. Я ненавидел этого высокомерного ублюдка. Ага. Конечно. Иногда я говорил себе «Я ненавижу Гарри Стайлса» вслух, но это было бредово и неправдой. Я узнавал немного о нём из разных источников, но ничего, в особенности, такого. Мне хотелось его узнать, но он был Гарри Стайлсом, а я Зейном Маликом. Люди, которых зовут Гарри Стайлс, не общаются с теми, кого зовут Зейн Малик. Иногда я думаю, что лучше всех, но появляется какой-то мудень и рушит всё, чем я жил. Это нечестно. Я чуть не сдох, когда он попросил у меня карандаш. Со звонком я вылетаю из класса, пока он не успел мне его вернуть. Просто где-то я читал, что если у человека есть ваша вещь, то вы ему приснитесь. Счастливых снов, Стайлс. Весь день я трачу, думая о том, что бы приснилось Гарри обо не, но потом мыслей прерывают звуком моего имени. Но никто не знает моего имени. Это Гарри. Что за чёрт. Стоп. Подождите. Он знает моё имя? Это плохо. Он что, заговорит со мною? Блять, нет, не надо, пожалуйста. Я вполне могу спиздануть что-то типа «Я хочу подарить тебе поцелуи бабочки». Может, если я не буду на него смотреть, то он отвалит? Да, так и поступим. Я не отрываюсь от книги, перечитывая то же предложение снова и снова. — Спасибо за карандаш, — говорит он. Нет. Он должен быть у тебя, кретин, и тогда я тебе приснюсь. Ты всё разрушишь, если отдашь мне его. Не смей, сука. А мне что делать? Вести себя…круто. Да. — Какой карандаш? — говорю. Да. Отлично. Это круто. Но очаровательный мелкий ублюдок поднимает его, как какое-то вещественное доказательство, и отвечает: — Ты одолжил мне его сегодня на уроке. Если бы я смотрел на него слишком долго, то растёкся бы по полу. Один взгляд на него заставляет меня жаждать узнать больше, каждый из его секретов, каждую странность, каждую вещь, которая делает его им. Мне нельзя на него смотреть. Мне просто захочется всего, что я не смог бы иметь. — А. Оставь себе. У меня есть ещё, — я всё говорю о грёбаном карандаше. — Окей. Что читаешь? Он правда говорит со мной? Это шутка? Или типа общественные работы? Он участвует в благотворительной программе? То, что он одолжил у меня карандаш — благословение с небес, но я не готов к разговору с ним. Паника. Просто поднять и показать обложку, не отвечать. Умница. — Интересно? Боже, прекратите, умоляю. Я нихуя к этому не готов. Мне нужна хотя бы неделя, чтобы собраться и продумать каждый ответ. Он должен думать, что я крутой парень, а не заикающийся придурок. Я киваю и говорю: — Увидимся. И сваливаю нахуй оттуда. Я слышал, как бьётся моё сердце. Каждый удар — это его имя. ГарриГарриГарриГарриГарриГарриГарриГарри. Надеюсь, он заговорил со мною не в последний раз. Надеюсь, будут ещё.