Лицом к лицу с монстром

Но все, что дали, — вновь отнимут у тебя, Дабы свободным ты, как прежде, мог остаться. Омар Хайям

      Стивен Винсент Стрейндж нейрохирург с мировым именем. Он мог позволить себе открывать двери в любую больницу с ноги, ибо его руки можно было смело называть национальным достоянием. Лучший из Лучших. Он создал себя сам изначально у него не было никаких предпосылок к великому будущему, обычные родители, обычные родственники ничем не примечательная учеба в начальных классах. Когда его без каких либо причин заперли в школьником туалете, предварительно отправив "поплавать", просто потому, что ему не посчастливилось попасть главным заводилам под руку, он понял, в жизни нужно что-то менять. Больше двух десятков лет каторжного труда, жизни по строгому расписанию, которую он без остатка отдавал выбранной профессии. Тысячи спасённых людей, личное кладбище тех, кого спасти оказалось выше его сил и куча тупых, напыщенных идиотов вокруг которые и задницу без инструкции подтереть не в состоянии! Стивен изменил свою жизнь полностью и сумел не скатиться обратно, на уровень посредственностей и прожигателей жизни.       Честно, иногда доктор Стрендж мечтал, чтобы внешнее и внутреннее содержание людей находилось в равновесии, и если у кого-то отсутствует серое вещество или фатально нарушены координация движений и восприятие действительности, то это было бы видно не вооруженным взглядом, а не всплывало прямо во время операции. У него даже были где-то несколько зарисовок на эту тему со времён студенчества, по его мнению, весьма близких к тому, как эти потомки бракованных обезьян и должны были бы выглядеть без продвинутой мимикрии под человека разумного.       Конечно, Стивен и сам понимал, что его скромные запросы просто не осуществимы в реальности — человеческая глупость неискоренима и бесконечна. И самое прискорбное, что от этого было никуда не деться. Эвтаназия, а уж тем более выдача премии Дарвина свинцом или препаратами были довольно скользкой и спорной темой и если первое, еще принимали в некоторых странах, то вот второе строго воспрещалось людям, не имеющим индульгенции от правительства. Понятно, что из-за лицензии на отстрел скорбных умом личностей и очищения человеческого генофонда от скопившегося в нём мусора менять профессию, доктор Стрейндж не собирался, но порой, сталкиваясь в очередной раз с особо одарёнными любил помечтать на эту тему.       Звезда таланта уважаемого доктора Стрейнджа пламенела на небосклоне затмевая чужое робкое сияние словно солнце. И иногда, у него даже складывалось опасно ошибочное мнение, что весь мир крутиться именно вокруг него. Но основания у лучшего нейрохирурга планеты были более чем веские — его все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и каждый божий день в году: дёргали, интересовались его мнением, восхищались, завидовали, лезли грязными, не обтёртыми хотя бы ради приличия влажными салфетками, руками в его жизнь желая вынуть из его нутра какого-нибудь мерзкого паразита длинною в несколько метров. Стоило улыбнутся — оценивали количество зубов и их белизну будто он выставленный на продажу жеребец. Сколько раз за рабочие часы он меняет свою природу от «божественного посланника» до «исчадья ада», Доктор Стрейндж старался не задумываться. Нет, он мимолётом отмечал и горячие благодарности, и брошенные в след проклятия, но принимал их как должное и не особо обращал внимание на них. А зря.       У пустоты так много лиц,       Так много масок и имён.       Её Великое Ничто       Следит за мной со всех сторон.       Скольжу в себе по пустоте,       Ломаю шифры и замки.       Всегда один и против всех,       Терзаю сердце и мозги.       Из не разбившейся любви,       Из белых пятен чёрных дыр,       По воле страха и мечты,       Изобретаю эликсир.       Беспечность в вопросах отношений между представителями разных подвидов человечества, однажды, закономерно вышла Стивену боком. Благотворительный приём с сиянием якобы настоящих улыбок и драгоценностей, маскирующимися под разумных людей различные уникумы, сбежавшие из серпентария или эзотариума стремящиеся морально прикончить какую-нибудь неосторожную жертву с особой жестокостью и под одобряющие шепотки толпы соплеменников. Стивен Стрейндж с прискорбием понимал, что выполняет роль особо редкого, экзотического для этих мест животного, представителя — homo sapiens sapiens* и большее число из присутствующих здесь представителей другого подвида, готовы расстаться с деньгами на благо обычных людей только полюбовавшись и потыкав длинной палкой в него, знаменитого нейрохирурга, «того самого выскочки Стрейнджа».В особый восторг их бы привело его попытка эту самую палку отобрать, а от вялых попыток огрызаться особо впечатлительные наверняка умерли от умиления.       Главное, что требовалось от Стивена, это следить чтобы натянутая улыбка не превращалась в злобный оскал и молчать, причем молчать в большей степени чем следить за состоянием улыбки, ведь глава клиники, в которой он имел счастье работать сдёрнул его сюда после долгой пятичасовой операции по удалению опухоли мозга, дав только по-быстрому принять душ и запихнув в неизвестно откуда появившийся дорогой костюм.       Всё бы ничего, но пациент достался весьма активным и то, что тот кому этот долбаный юморист травит байки и рассказывает анекдоты копается в его мозгах, не успокаивало, а добавляло азарта.** Операция была сложная, состояние пациента тяжелым, заткнуть фонтан красноречия не представлялось возможным. Доктора во время операции разрывало между противоречивыми желаниями — рассмеяться, прирезать суицидника и послать за скотчем. Победило последнее. Благо пользоваться им не пришлось, пациент внял красноречивому взгляду гениального хирурга и безумному блеску в глазах медсестры держащей скотч. Благословенная тишина воцарилась в храме медицины.       В общем, настроение Стивена было несколько нервным, к тому же он всегда обладал не только острым умом, но также зрением, слухом и нюхом, что делало его пребывание в филиале ювелирного и парфюмерного магазинов еще более удручающим. Понятно, что человек обладающий повышенной чувствительностью к внешним раздражителям он недолюбливал такие вещи как алкоголь и табак, а также к тех, кто ими злоупотребляет. Поэтому привычно заняв руки бокалом шампанского, он цедил его половину весь вечер. Есть хотелось зверски, но приготовленной неизвестно кем и как пище он не доверял, она вызывала в нём подсознательное чувство брезгливости, что еще не улучшало и без того «радостного» настроения хирурга.       К концу испытания под кодовым названием «благотворительный вечер» доктор Стейндж был настолько вымотан, что не почувствовал укола сделанного налетевшим на него возле выхода внешне пьяным в стельку человеком. Последствия столкновения гениальный, но невероятно уставший врач обнаружил, когда изображения перед глазами резко стало двоится, мыслительная деятельность скатилось на уровень пятилетнего ребёнка, а координация движений вообще отказалась работать, будто мозжечок не просто пострадал, а его изъяли из черепной коробки хирургическим путём.       Стивен Винсент Стрейндж нейрохирург с мировым именем вылетел на машине с моста в реку в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Чудом откачали, но вот вместо нейрохирурга после «спасения» из больницы вышел жалкий калека не способный донести до рта полупустой стакан воды чтобы не пролить половину его содержимого. Стивен Стрейндж был признан виновным в собственных бедах, расследование даже не было начато.        Он не знал почему это с ним произошло, кто именно настолько ненавидел его чтобы так с ним поступить, но несколько недель после выписки он просто не помнил. Его пережившая покушение великолепная память отказывалась открывать ему тайну тех недель бессмысленного существования! Пришел в себя мужчина только когда крючился над унитазом извергая из нутра желчь, воду и не успевшее раствориться дикое количество таблеток снотворного. Глядя на себя в зеркало, на то, в кого он успел превратиться за жалкие несколько месяцев после десятилетий упорно труда и залуженных побед, Стивен Стрейндж кроме омерзения почувствовал себя умело загоняемым диким зверем.       Ужас и отчаянье были настолько сильными, что он несколько часов только и мог что пялится в заполонившие радужку зрачки своего отвратно синюшного отражения, даже пальцем пошевелить не мог. Когда оцепенение спало, он словно в трансе, прямо в чем был, мятой отдающей душком давно не мытого тела одежде и домашних тапочках выбежал из квартиры, бежал пока совсем не выбился из сил, пока сознание не решило покинуть измученное тело.       Я собираю в пустоте       Осколки брошенных сердец.       В моей расплавленной душе       Из них варю я леденец.       Конфеты счастья продаю       На тонких палочках судьбы.       Я все задаром отдаю.       Сосите, люди, леденцы!       Пришел в себя он в маленькой до крайности загаженной квартирке, переполненной запахами восточных благовоний, от которых безумно свербило в носу и хотелось чихать. Стивен лежал на маленьком жутко не удобном и жестком диване. На против, уставившись в одну точку, где-то позади него расфокусированным взглядом тускло зелёных глаз сидело нечто бесформенное в яркой мешковатой одежде и небрежно нанесённой косметике на нездорово землистом лице, из-за использованного количества больше напоминающей грим. Один вид на это существо вызывал чувство гадливой жалости и желание оказаться от него как можно дальше. Казалось, оно не видело его, а только что-то запредельно далёкое и недоступное никому из адекватных людей, но стоило Стиву с болезненным стоном пошевелиться, как накрашенные ярко алой помадой губы растянулись в жуткой ухмылке:       — Бог явно безумно в тебя влюблён, с*ченыш! _______________________________________________ *Обычно название вида состоит из двух слов. Если есть третье слово — значит, вид делится на подвиды (третье слово — название подвида). Многие антропологи считают нашим близким родственником вымершего неандертальца, он относился к тому же виду «человек разумный», но к другому подвиду — «человек разумный неандертальский» (Homo sapiens neanderthalensis). Ну, а мы по этой классификации — «человек разумный разумный». ** Нейрохирургические операции, как правило, производятся под местным обезболиванием. Дело в том, что эти операции, особенно удаление опухолей мозга, нередко длятся 3—4 часа. Они требуют от нейрохирурга такой осторожности и тонкости движений, что в его работе не должно быть даже намека на торопливость. Естественно, что общий наркоз в течение нескольких часов может быть небезопасен для некоторых больных с тяжелыми заболеваниями центральной нервной системы. Методика местного обезболивания в настоящее время разработана так тщательно, что в течение длительной операции больной совершенно не ощущает боли. Поэтому нет ничего удивительного в том, что больной, лежа на операционном столе, разговаривает с хирургом, отвечает на его вопросы, рассказывает о своем самочувствии. Даже маленькие дети хорошо переносят операции под местной анестезией. Нередко можно видеть, как во время операции сестра, сидящая рядом с ребенком, рассказывает ему сказку, показывает любимые игрушки. _________________________________________________       Уже больше месяца он был заживо похоронен в каморке, в которой можно было только судорожно глотать тяжелый, густой воздух, переполненный восточными благовониями, но ни в коем случае дышать им. Каждый раз, когда он собирался покинуть это место то застывал на пороге квартиры от накатывающего волнами иррационального ужаса. В этом однокомнатном склепе было только два постояльца, Стив и оно. Дни тянулись словно кто-то десятикратно убавил скорости всему земному шару. Холодильник всегда был на одну наполовину забит выпивкой, на другую — полуфабрикатами. Специи, крупы и даже макароны с солью и сахаром напрочь отсутствовали.       Бывали дни, когда Стивен засыпал, а просыпался в полностью убранной и приведённой в порядок квартире наполненной свежим воздухом, но звенящая чистота быстро уничтожалась нервно ломающим спички живым трупом с мутным взглядом тускло зелёных глаз, который отчаянно жег восточные благовония — оно не переносило чистоту. Большее количество времени давящую тишину склепа нарушали только шаркающие шаги и натужное дыхание, издаваемые его хозяином, невнятный шум улицы, шорох занавесок самовольно открытыго им на распашку окна. Оно же любило делать кривоватый круг из тлеющих, испуская зловоние, палочек и сидеть там, скрестив ноги и не спуская с доктора невидящего взгляда. Наполненный уличным смогом воздух позорно проигрывал клейким и тягучим словно старый мёд благовониям.       Парадокс, но именно в такой жуткой компании бывший нейрохирург чувствовал себя в безопасности, а вот мир, наполненный жизнью и движением пугал до дрожи в коленках. Стивен и оно, после той единственной произнесённой живым трупом фразой, ни слова друг другу не сказали, но это не тяготило и не настораживало. Было спокойно, словно рыскающие в его поисках цепные псы небыли способны обнаружить эту застрявшую в безвременье каморку.       Земля величественно плыла в торжественной тишине космоса вращаясь вокруг своей оси в ритме неспешного вальса, а они в склепе пили черный и горький до невозможности пятичасовой чай из надтреснутой некогда красивой чайной пары с нежно розовыми пионами и полустёртой позолотой.       Перчатки белые ношу,       Горячим сердцем плавлю лёд,       По пустоте души брожу,       Бегу назад, ползу вперед.       Я иногда себя люблю       И ненавижу иногда,       Но только ночью я не сплю,       И тайно жду, когда, когда       Я буду ослеплен другой       Колючей правдой навсегда,       И я погибну от стыда,       Сгорю в огне. Ну, а пока       Несмотря на то, что Стив мечтал сбежать из своего заточения и избавиться от ненавистной компании, утро, когда привычная тишина была разорвана вдребезги шумом воды из-за приоткрытой двери и хриплым каркающим голосом с каким-то упрямым отчаяньем, выводящим «All you need is love» группы Битлз. Стрейндж решительно встал и направился в ванную комнату, но замер перед дверью, постучал, на что в ответ послышался грохот, жалобный стон и голос до сих пор остающегося неизвестным оно полный нездорового веселья:       — Стрейнжд! Тебе явно заказали меня угробить!       — Ты в порядке? — с неожиданным беспокойством в голосе произнёс Стивен, не торопясь входить.       — Естественно! Полчаса поваляюсь и как раз утону! Надеюсь подобная мелочь не испортит тебе завтрак? — доктор Стейндж решительно ворвался в ванную комнату и замер на мгновение разглядывая живое анатомическое пособие с достигающими плеч высветленными перекисью волосами и с более чем заметно отросшими черными корнями волос. Это был парень, молодой совсем, лет пятнадцати от силы. Стивен Стрейндж протянул ему руку:       — Хватайся, — в тусклых глазах на мгновение появился какой-то странный блеск, но за тем пропал, будто его и не было.       — Хоть я и убеждённый натурал, будь уверен, я своего не упущу, доктор, — жутко усмехнулся подросток, так же, как и в первый день их встречи, дальше разговор не пошел.       Однако, привычный ход вещей не спешил восстанавливаться, после того как Стив помог одеться подростку в более мене приличную одежду, тот нагрузив его объёмистым чемоданом утянул с собою на улицу. Страха перед улицей рядом с подростком не возникло. Бывший нейрохирург всё больше терял связь с реальностью.       Им часто приходилось по долгу останавливаться, когда парень выбивался из сил, но к полудню они добрались до ближайшего парка. Там они устроились на одной из многочисленных лавочек. Они долго сидели под солнцем, редким гостем для дождливого Лондона, счастье придавало яркости зелёным глазам, всё еще остающимся для Стивена незнакомцем паренька.       — Всё что происходит вокруг меня в последний год жизни ненормально… — потёр переносицу Стив пытаясь избавиться от внезапно нахлынувшей головной боли.       — Да, последний год я чувствую себя так, будто провалился в кроличью нору пытаясь успеть за кроликом. Этот год определённо неповторим! — усмехнулся подросток. — Что тебе, что мне определённо нужно немного чудес и магии. Пары капель на килограмм веса было бы вполне достаточно.       — Ты сумасшедший.       — Трус. Но, да, сумасшедший! С этим не поспоришь... Я сумасшедший, а потому совершенно не боюсь признаться себе в том, что ужасно не хочу умирать. А вот ты… Ты боишься признаться себе в том, что хочешь жить. Даже с такими ни на что не годными руками ты отчаянно желаешь жить, — парень надсадно пыхтя достал из заднего кармана чемодана объёмистую папку с документами. — Но ты, Стивен Винсент Стрейндж, мне должен целую жизнь! Да и тебе самому с твоей травмой делать нечего, разве что в петлю лесть или таблетки глотать. Не сможешь смириться с потерей, то что ты лишился способности оперировать для тебя хуже смерти. Единственный выход — магия и чудеса.       — Что в папке?       — Документы, билеты и карта, — мужчина взял папку из рук подростка, открыл, просмотрел содержимое еле сдержался оттого чтобы выругаться, гладя на детский стиль карты с синими горами с радужной надписью Тибет, оранжевым кривым храмом с красным крестиком по центру и в противовес всему этому прекрасно нарисованным белым кроликом во фраке, поглядывающем на старинные часы на цепочке в правой лапе.       — Почему ты решил, что я пойду у тебя на поводу? Когда я успел стать твоим должником? — сдерживая вспыхнувшую злость спросил Стивен.       — Скорее всего моё имя тебе ничего не скажет, так что я не буду играть с тобой в угадайку и объясню всё очень просто, — переведя взгляд на чистое высокое синее небо, не меняя интонаций заговорил этот сумасшедший. — Моё имя Дэвид Чарльз Хэллер*, опухоль в моём мозгу не больше виноградины, но головные боли, галлюцинации и другие прелести её существования я чувствую сполна. Она расположена так неудобно, что смелость оперировать из всех тех, к кому обращалась моя мать взял только ты. А за несколько дней до назначенной операции по официальной версии упился в хлам и решил нырнуть с моста в реку, видимо освежиться потянуло. С этой штукой в моей голове невозможно жить, доктор Стрейндж. Я даже не могу быть уверен в том, что ты сам не являешься очередным бредовым видением моего далёкого от реальности разума. Но, если бы за всё время, что я вижу тебя, ты хоть раз приложился к спиртному, реален ты или нет я бы воткнул тонкую длинную спицу прямо в твоё ухо, на это моего здоровья бы явно хватило. Но так как ты, мой воображаемый друг, толи исправиться решил, толи тебя кто-то подставил, умереть в алкогольном дурмане тебе не грозит! Ты рад этому?       — Дэвид Хэллер? Но ему же двадцать три…       — Усох, — неприятно хохотнул его собеседник. — Ну, что последуешь за белым кроликом вместо меня или вернёмся домой и выпьем по стаканчику виски? ***       Спустя целую вечность после начала путешествия в Тибет Верховный Маг Земли стоял перед надгробием, почти полностью заваленным ярко алыми клиновыми листьями. В своих руках мужчина сжимал старинные часы на цепочке, так похожие на те, что были на той карте, что круто изменила жизнь потерявшего всё англичанина Стивена Стрейнджа. Один безумец отправивший его вслед за своим белым кроликом явно имел право получить от него вместо времени хотя бы эти часы. А для начала, стоит убрать мусор с надгробья.       Доктор Стрейндж мазнув глазами по освобождённому от ярко красных листьев заметил едва видимую надпись мелким шрифтом: «Ты либо взялся за старое, либо тебя снова подставляют. Знаю одно: „бесконечные камни бесконечно тянут своих хозяев ко дну бесконечной ямы с дерьмом“! Но хотя ты тормоз, а потому приходишь слишком поздно… Бог явно безумно в тебя влюблён, с*ченыш! Если ты еще не понял моих намёков… Шевели булками, а то пока ты тут стоишь, тупо пялясь на буквы с идиотским выражением лица спасать станет некого!!!»       Я собираю в пустоте       Осколки брошенных сердец.       В моей расплавленной душе       Из них варю я леденец.       Конфеты счастья продаю       На тонких палочках судьбы.       Я все задаром отдаю.       Сосите, люди, леденцы! ** _________________________________________________ * мутант по прозвищу Легион. Чарльз Ксавьер (Профессор Икс, отец), Габриель Хэллер (мать). В этой реальности обычный (?) подросток. ** песня группы Агата Кристи «Алхимик»