Влипли

      Их время летело и тянулось. Моменты накладывались один на другой, но они замечали лишь те, в которых они были вдвоём. Уход третьегодок, Энношита стал капитаном, безбашенные новички, турниры, победы, проигрыши, снова уход третьегодок, Кагеяма капитан, ещё один менеджер. Тсукишима и Укай обращали на это лишь столько внимания, сколько от них требовала игра. Не больше, не меньше. Посторонние обстоятельства почти не задевали их, всё это время они жили в своём мире. Школа, клуб и работа проносились мимо Тсукишимы, он не замечал их. Клиенты больше не снились в кошмарах, коротышка и король не бесили так сильно, а тупые одноклассники перестали существовать вовсе. Он научился оставлять отрицательные эмоции там, где они на него находили, чтобы никакой лишний мусор не мешал ему впитывать любовь Укая, насыщаться ею, потому что понимал – никто никогда не будет любить его так, как любит этот сумасшедший тренер. Он вообще сомневался, что когда-нибудь его вообще кто-нибудь полюбит, поэтому он впивался, вгрызался, наполнял себя до самых краёв, не упуская ни единой возможности почувствовать, что его, Тсукишиму Кея, любят. А Укай с радостью отдавал свою любовь. Более того, ему это было необходимо, потому что этой любви у него было так много, что её хватило бы, чтобы наполнить двадцать, нет, тридцать таких Тсукишим, и ему самому оставалось бы достаточно. Так они и жили, наполняя и опустошая друг друга, достигая баланса, живя лишь короткими встречами и не обращая внимания на долгие часы разлуки.

***

      Красное пятно слишком сильно выделялось на бледной шее Тсукишимы. Укай помнит, что никогда такого не делал.       Он только-только начал привыкать к тому, что его парень гораздо младше его самого. Теперь придётся привыкать ещё и к тому, что его парень – шлюха.       – Это засос, Тсукки? – сурово спрашивает он.       На лице Тсукишимы появляется его фирменная улыбка. Кто-то называет её противной, кто-то – саркастичной, и только Укай считает её эротичной.       – Хочешь тоже? – спрашивает он, вытягивая шею. – Давай, я не против.       Большего Укаю и не нужно. Он рывком набрасывается на Тсукишиму и жадно впивается в бледную кожу. Он не целует, он кусает, пожирает, ставит метки. Сильнее, больше, быстрее. Так, чтобы никто больше не посмел прикоснуться. Это принадлежит ему, пусть знают все.       Последний штрих – засос на ключице, и Укай, тяжело дыша, отстраняется, облокачиваясь на спинку дивана. Нет, он определённо слишком стар для таких вещей.       Тсукишима задумчиво провёл рукой по цепочке засосов, останавливая пальцы на ключице.       – Никогда бы не подумал, но это даже приятно. – проговорил он куда-то в пустоту.

***

      Лето в Мияги выдалось слишком жарким.       Лужица чего-то расплавленного, липкого и маслянистого плыла по улице, становясь всё более и более плоской, нагнетая какую-то тяжёлую атмосферу. Можно было сказать, что она ползла целеустремлённо и никакая жара не могла помешать её хоть и очень медленному, но всё-таки передвижению. Наконец она остановилась и повернула в сторону одного из домов. Тяжело пыхтя, она вползла на крыльцо, вытянулась во весь свой лужачий рост, нажала на звонок и снова распласталась по полу.       Укай открыл дверь.       – Ну наконец-то, – радостно сказал он, – я уж думал, ты упал в обморок где-то по дороге.       Лужица ничего не ответила. Отчасти потому, что не хотела, но всё же стоит учесть, что, как и у всех добропорядочных лужиц, у неё не было рта.       Без слов она вползла в гостиную, непостижимым человеческому мозгу образом взобралась на диван и начала трансформироваться. Кондиционер в доме Укая работал исправно, поэтому вскоре на диване сидел уже вполне привычный взгляду Тсукишима, немного помятый и мокрый, но всё-таки человек.       Его ноги коснулось что-то холодное. Открыв глаза, он увидел, что Укай протягивает ему бутылку воды.       – Выглядишь как мертвец. – Сказал он, потом долго и задумчиво посмотрел на Кея и выдал, – Ну или как варёная картошечка.       Тсукишима осушил половину бутылки и только после этого позволил себе усмехнуться.       – А ты тогда кто? Свежий и подтянутый сельдерей? Нет, скорее вялая и замученная морковка, которая лежит забытая всеми в углу холодильника. – его губы растянулись в подобии улыбки. Для человека, у которого недавно даже не было рта, это настоящий подвиг.       – Из нас получился бы неплохой перекус. – подметил Укай.       Тсукишима поморщился, видимо, представив себе этот перекус во всей красе.       Плавный тюлений перекат, и его голова уже на коленях у Укая. Всё. Его не сдвинуть.

***

      — Укай-сан, посмотрим фильм какой-нибудь, а? — протянул Тсукишима и как-то загадочно улыбнулся.       Укай сглотнул. С таким лицом Тсукишима может предлагать всё, что угодно, секс, наркотики, переехать в США, угнать ракету и улететь в космос доить лунных коров, но только не посмотреть фильм. По телу пробежала дрожь. Увы, но у него в голове больше не было той части, которая волновалась о том, что же учудит этот странный очкарик. Она уже давно умерла, вместе со способностью говорить ему нет. Поэтому Укай спокойно кивнул.       Теперь они смотрят кино каждую субботу.       Ветер разошелся не на шутку. Темно, сыро и до неприличия холодно. Но это всё там, за окном, а дома у Укая работает обогреватель. А ещё, дома у Укая есть Кей. Одно его появление делает помещение теплее. Закутавшись в плед, Тсукишима ест попкорн, Укай пьёт пиво. Они смотрят кино.       Фильм был документальный. Что-то о биологии, генетическом коде и кукурузе. Укай никогда сильно не вдаваться в подробности того, что происходило на экране. Как вообще можно что-либо смотреть, когда рядом сидит Тсукишима Кей. Правда, в этот вечер ему открывался обзор лишь на блондинистый затылок, но и этого ему вполне хватало. Тсукишима сидел на полу, в ногах у Укая. Ему нравилось это место, потому что так Укай не мог постоянно разглядывать его. Тсукишима просто обожал в Укае эту манеру пялиться, забывая обо всём, но, когда дело касалась совместного просмотра кино, это напрягало.       — Тебе ведь не нравятся такие фильмы? — спросил Кей, взглянув своими карамельными глазами с низу вверх.       Укай на секунду задумался.       — Не особо. — Укай хотел сделать глоток пива, но, увидев, что Тсукишима уже хотел было возмутиться, быстро закончил, — Но он тебе нравится, а значит, я счастлив.       Тсукишима нахмурил брови.       — Идиот, — выдал он. — Я что, похож на ребёнка, с которым родители смотрят мультики, потому что ему нравится?       Взглянув на Укая, который сейчас выглядел умилительно расстерянно и подавленно, Тсукишима немного успокоился и уже менее рассерженным тоном спросил:       — Какие фильмы ты любишь?       Укай сделал вид, что задумался, а сам про себя отметил, что если сделать фильм, в котором будет только Тсукишима, то он точно возьмёт оскар. Пять оскаров.       — Ну, про супергероев, наверное. — назвал он то, что первое пришло в голову.       На самом деле ему не нравится кино.

***

      Многие говорили Тсукишиме, что первый секс самый ужасный. Он не верил.       Был прекрасный весенний вечер.       – Укай-сан, мне кажется, нам уже пора переспать. – произнёс Тсукишима спокойным тоном, одновременно собирая с пола мячи.       Укай оглянулся. Крики Хинаты, Нишинои и Танаки заглушали абсолютно все звуки в зале. Шуму так же добавлял скрип кроссовок всей команды Карасуно. Всей, мать его, команды Карасуно, каждый из которой мог бы сейчас пройти мимо них и услышать немного подозрительные слова. Например, секс, переспать или Укай-сан. Укай-сан было, определённо, самым подозрительным, особенно в сочетании с остальными.       – Сейчас? – только и смог выдавить он.       – Ну, у тебя дома нам было бы гораздо удобнее, но если хочешь сейчас, можем и тут. – усмехнулся Тсукишима.       Всё, на что хватило Укая, это схватиться за голову рукой.       На этот раз дом не усмехался. Он вообще старался не выказывать к происходящему никакого интереса. Правда, получалось у него из рук вон плохо – казалось, стены и пол были до предела напряжены, ожидая развязку. Тсукишима почувствовал это, как только вошёл, и уже хотел было как-нибудь разгрузить обстановку, как его прижали к стене. Укай внимательно вглядывался в глаза Тсукишимы, пытаясь разглядеть в них страх или протест. Но там было только ожидание. «Может, прекратишь уже глазеть на меня и займёшься делом?» – говорили они. И Укай занялся.       Сигаретный дым медленно заполнял комнату, проникая в углы, под диван и в трещины в потолке. Дом давно уже стал курильщиком, как и всё, что попадало в окружение Укая. Только Тсукишима, который уже больше года являлся неотъемлемой частью его окружения, продолжал ненавидеть сигаретный дым. Но он позволяет Укаю курить, так же как позволяет ему делать всё, что ему не нравится, потому что знает: Укай не может ему отказать. А такими вещами нельзя злоупотреблять.       – Ты ведь хочешь знать, почему я работаю в таком месте? – спросил Тсукишима, поднимаясь с дивана в попытках найти трусы.       Глаза Укая округлились.       – Конечно да. Очень хочу. – прохрипел он, подтверждая своё желание не энтузиазмом в голосе, а яростным киванием.       Тсукишима отвлёкся от своих поисков и взглянул на него.       – Меня достал этот город. – произнёс он и замолчал.       Укаю явно не хватило таких объяснений. Он испытующе смотрел на Кея, ожидая продолжения.       – Хочу уехать учиться в Токио, как только закончу школу. – Он сделал глубокий вдох и продолжил, – Этот город похож на паутину. Кажется, что можно уйти в любую секунду, весь мир открыт для тебя. Но чем дольше ты так думаешь, чем дольше ослабляешь бдительность, тем сильнее тебя связывает по рукам и ногам. Сначала ты заводишь девушку в старшей школе, у вас любовь, расставаться не хочется, а она не желает уезжать. Потом ты обнаруживаешь, что у твоей семьи нет денег, чтобы платить за твоё обучение и проживание, и ты идёшь в наш стрёмный универ, мечтая заработать за год достаточно. На подработках тебя нагружают как осла, времени на учёбу не остаётся. В итоге ты понимаешь, что к началу нового учебного года тебе не удалось скопить нужную сумму и ещё ты безнадёжно отстал в учёбе. Ты снова решаешь остаться здесь на первых порах. Всё. Ты уже связан.       Трусы наконец отыскиваются на кофейном столике, заваленные окурками, измазанные чем-то липким. Понимая, что других у него нет, Тсукишима разочарованно возвращает их на стол и кутается в простынь.       – Потом у тебя появляется семья, ещё две работы, ты чувствуешь, как с каждым днём становишься всё старше, как морщин и седых волос становится больше, а масштабных желаний и мечт – меньше. И ты уже не хочешь уезжать. У тебя в голове одно – как прокормить семью. А ну и ещё ты постоянно выпиваешь с друзьями. Про спорт ты забыл ещё на первом этапе. Так ты и живёшь – толстеешь, стареешь, медленно умираешь и разлагаешься в коконе, чтобы потом стать пищей для какого-нибудь паука. Я не хочу так. – он замолчал, и тихо, шёпотом, добавил, – Поэтому я и работаю. Чтобы жить в Токио, нужны деньги.       Тишина. Ни одного звука. Укай смотрел на Тсукишиму и восхищался. Замотанный в простыню, он стоял почти обнажённый. Белый, красивый и невообразимо далёкий ангел. Да, именно, Тсукишима был самым настоящим ангелом, в то время как Укай ощущал себя мухой. Мухой в паутине.       Ангел взглянул на него сверху вниз и смущённо произнёс:       – Ну чего ты так смотришь. Обиделся?       Укай помотал головой, прогоняя наваждение.       – Нет, конечно. – Укай на секунду замолк, вспоминая, что хотел спросить, – Успеваешь заработать сколько надо? Если что, я помогу.       Тсукишима улыбнулся и плюхнулся на диван.       – Если бы я хотел чьей-то поддержки, я бы первым делом пошёл к родителям. Не волнуйся, всё идёт по плану. В таких местах много платят.       Он подполз к Укаю и легонько поцеловал.       – Если меня прямо сейчас не покормить, я стану злым и голодным. – прошептал Кей       – А если меня сейчас нормально не поцеловать, я стану злым и не способным что-либо готовить.       Глубокий поцелуй.

***

      Иори был настоящим уродцем. Изначально он, видимо, планировался зайцем – у него имелись несимметрично пришитые длинные уши разной формы. Однако ткани нужного цвета у Тсукишимы не нашлось, поэтому Иори получился не миленький и розовый, как было показано на картинке, а болотно-зелёный. Красные глаза, к слову, тоже сделались красными только из-за того, что бусы именно этого цвета у мамы недавно порвались. Где-то шов был слишком слабым, где-то слишком сильным, поэтому заяц был немного морщинистым в боках. На пузе у него было вышито его имя – Иори. Сначала Тсукишима хотел вышить Иоши, но для буквы ш не хватило места.       ПРИМЕЧАНИЕ.       Иоши значит хороший. Иори – зависимость. (информация взята с левого сайта с японскими именами и никогда не проверялась).       КОНЕЦ ПРИМЕЧАНИЯ.       Сначала Укай не понял, почему ему дарят это. Он уже было хотел спросить, где и зачем он купил эту штуку, но потом взглянул ещё раз на неаккуратный шов, на криво пришитое всё, и обомлел.       – Ты что, сам его сшил? – спросил он, глядя на Тсукишиму округлившимися от шока глазами.       – Ну да. – блондин отвёл взгляд. – Не смотри на меня так. Никогда зайцев самодельных не видел?       Таких зайцев Укай не видел никогда. Но об этом он решил не говорить. Вместо этого он крепко обнял Тсукишиму, зажав зайца между ними.       – Ты лучший, ты самый лучший на свете. – прошептал он куда-то в шею – Спасибо.       – Да ладно тебе. – Тсукишима всегда старался скрывать своё смущение, но сейчас его горящие щёки Укай чувствовал ухом.       – Убьёте! Раздавите! – прохрипел Иори.       Но его услышал только дом.

***

      Скрип ключа в замочной скважине разорвал тишину, тяжело повисшую в воздухе. Укай испуганно вздрогнул. Пришёл Тсукишима.       Он вошёл хмурый и угрюмый, швырнул пакет с фаст-фудом на стол и устало развалился на диване. Его ноги при этом оказались у Укая на коленях.       — Что произошло? — осторожно спросил Укай, протягивая руку за гамбургером.       Укай боится. Боится разговоров о расставании. Даже мысль о нём причиняет невыносимую боль.       — Ничего особенного. — говорит Тсукишима и прячет лицо в диване.       Укай делает вывод, что что-то всё-таки случилось, возвращает холодный гамбургер на место и сосредотачивает своё внимание на ногах. В данный момент они могут рассказать о состоянии своего владельца гораздо больше, чем лицо.       Сейчас они неподвижно лежат, не реагируют на прикосновения и будто кричат: «Тсукишима очень подавлен. Подбодри его!»       – Это из-за работы?       – Работа тут не причём. – раздражённо отвечает Тсукки, и Укай верит.       Он сразу отметает школу, друзей, семью. Остаётся один вариант.       – Из-за меня?       Ноги дёрнулись. Да, он попал в точку.       – Теперь ты должен мне всё объяснить. Иначе я просто согнусь здесь от количества безумных догадок, и это будет твоя вина. – Укай немного соврал. Никаких безумных догадок не было. Он точно знал, почему его парень сейчас больше похож на раненую собаку.       Ноги зашевелились. Одна из них начала медленно отбивать какой-то ритм – Тсукишима думал.       – Всё просто, – наконец произнёс он куда-то в подушку, – я всего лишь не хочу покидать тебя. Так по-детски, не правда ли?       Брови Укая поползли вверх. По-детски? О, теперь он окончательно всё осознал. Этот заносчивый подросток почему-то решил, что у него не только нет права вести себя как заносчивый подросток, но и чувствовать себя заносчивым подростком ему тоже нельзя.       – Боже, почему ты постоянно так себя накручиваешь? – спросил Укай, наваливаясь на горе мученика и обвивая его всеми своими конечностями, – Расслабься, а? Даже мне больно об этом думать, а я так-то взрослый человек. Меня сто раз бросали, а я до сих пор не научился отпускать. И мне нормально. А тут появляешься ты и заявляешь, что в восемнадцать ты уже достаточно взрослый, и любовные страдания не для тебя. Это оскорбляет моё мужское достоинство, вообще-то. – Укай окончательно скатился в шуточно-обиженный тон.       Тсукишима наконец поднял голову, и Укай увидел мокрые от слёз глаза, полные облегчения, благодарности, и какой-то лёгкой печали, которая делала этот взгляд ещё более светлым и невинным.       – Как же я люблю тебя, – пробормотал Укай и притянул Кея к себе, увлекая в долгий поцелуй.       Он сделал это так быстро, что Тсукишима успел только прошептать:       – Я тоже.       О давно остывших гамбургерах теперь вряд ли кто-нибудь вспомнит.       — Как ты думаешь, чем это закончится? — спросил Иори.       Дом промолчал. Вообще, он в принципе был не очень разговорчив, но в этом случае причиной послужило ещё и то, что он не любил думать о таких вещах — они вгоняли его в тоску.       —Эх, какой же ты трус. — недовольно продолжил Иори, — Рано или поздно это случится, даже если ты будешь закрывать на это глаза. Всё когда-нибудь заканчивается, понимаешь? Не лучше подумать об этом заранее, чтобы внезапные страдания не причиняли боль?       Дом не слушал.