Влипли

      Скрип-скрип.        – Момо-тян, а чем ты занимаешься в свободное время? – произнесла вставная челюсть очередного клиента, так и норовя выскочить изо рта.       Тсукишима закинул ногу на ногу.       Скрип-скрип.       – Даже не знаю, – задумчиво протянул он, – ничем особенным. Как и все. – он натянул фирменную улыбку.       Челюсть тем временем продолжала производить абсолютно невообразимые движения.       Тсукишима чуть не соскользнул с дивана.       Скрип-скрип.       – А как вы развлекаетесь?       Челюсть замерла.       Потная морщинистая рука вдруг оказалась на колене Тсукишимы.       – Я развлекаюсь, когда прихожу к тебе, Момо-тян. – прошептала челюсть, забрызгивая шею Тсукишимы слюнями.       Рука тем временем поползла выше.       Скрип-скрип.       Тсукишима невольно вздрогнул.       Становилось очень противно.       Укая разбудил звонок телефона.       – Впусти меня. – кто-то на другом конце явно сильно нервничал.       – Тсукишима? Какого...       – Я стою у твоей двери.       – Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?       – Обсудим это потом. Давайте быстрее, здесь холодно.       Сонливость Укая вмиг куда-то улетучилась, и он помчался вниз по лестнице, путаясь в своих же ногах и сметая всё на своём пути.       Он был растрёпанный и помятый. Парик свисал запутанными прядями, косо надетый явно впопыхах. Глаза безэмоционально смотрели на Укая, который, пытаясь понять, что происходит, тупо смотрел на него, не обращая внимания на холодный осенний воздух, проникающий в дом через открытую дверь.       А Тсукишима спокойно ждал, пока Укай придёт в себя. И Укай пришёл. Он молча отошёл в сторону, давая Тсукишиме войти в прихожую. И тот вбежал в дом, внося вместе с собой столько приятного цветочного аромата, сколько это вообще возможно в октябре.       Укай закрыл дверь и обернулся.       –Объяснишь, наконец, что случилось?       Секунда, и Тсукишима уже повис на нём безвольной куклой, тихо плача.       Минута, и Тсукишима заботливо отнесён и усажен на диван.       Две минуты, и Укай возится на кухне, пытаясь суровым взглядом ускорить кипение чайника.       Пять минут, и горячая чашка вручена в руки блондину.       Дом Укая, полученный им от какого-то умершего родственника, был необычным. Повсюду валялись пустые и полные пивные банки, стол был завален журналами, на которых, где-то под грудой окурков, покоилась пепельница.       И со всем этим беспорядком резко контрастировали довольно дорогие люстра и диван. Впрочем, они бы не выделялись из этого беспорядка так сильно, если бы в комнате была другая мебель, но её не было.       Окна были открыты, ветер шевелил занавески. Укай курил.       Перед Тсукишимой зияла чёрная дыра. Из неё шёл пар. Ему хотелось утонуть.       – Что у тебя случилось? – Укай открыл банку с пивом.       Тсукишима знал, что Укай курит и пьёт одновременно, только когда очень нервничает.       – Сегодня был очень противный клиент.       Укай взглянул на него. Пустые глаза смотрели на чашку. Ему явно было очень грустно, а значит, было грустно и Укаю. Странно, но он уже не помнил, когда его собственные эмоции начали так сильно зависеть от этого мальчишки.       Укай был старше, хоть это порой и забывалось. А значит именно он должен заботиться об этом парне и следить за тем, чтобы тот был счастлив.       – Поставь эту грешную чашку на стол, ты всё равно не будешь ничего пить.       Тсукишима послушался и примостил чашку поверх стопки журналов, чудом не давая ей упасть. На самом деле Укаю было всё равно, стоит ли чашка на столе, находится ли в руках Тсукишимы или летает где-то в космосе, рядом с уставшей зеброй. На эту чашку ему было откровенно плевать. А вот содержащийся в ней горячий чай доставил бы им обоим невыносимую боль, когда Укай внезапно повалился на Тсукишиму и опрокинул того на диван, прижимая к себе.       – Всё будет хорошо. – шептал Укай, – Хочешь уедем куда-нибудь? Я вот всегда мечтал сгонять на Хоккайдо. У меня там тётя живёт. Возьмёшь отгул на работе, и рванём на недельку, а? Или не на Хоккайдо. Куда хочешь, хоть в Европу, я всё оплачу. – Он продолжал лепетать всякую несуразицу, сжимая в руках самое ценное, что у него есть.       А Тсукишима лежал и думал, что так его, пожалуй, ещё никто не любил. Да, у него был замечательный брат, мать и отец, но Тсукишима сильно сомневался, что они смогли бы бросить всё, работу, учёбу и свои планы, если бы он просто пришёл к ним заплаканный ночью. А Укай мог. Он мог запросто потратить значительную часть сбережений на малейшую его прихоть притом, что сам Укай был очень экономным.       Тсукишима улыбнулся.       – Ты дурак. – с нежностью подытожил он. – Куда мы с тобой поедем, если национальные на носу?       – Да они и без меня тренироваться будут. Ты же их знаешь, этих сумасшедших.       – Ты не менее сумасшедший чем они, – Тсукишима заворочался, выпутываясь из цепких объятий Укая, – В любом случае, никуда мы с тобой не поедем. Если проиграем, это будет на моей совести.       И он поднялся с дивана, с улыбкой смотря на разочарованного Укая. По его лицу было видно, что он никак не может понять, почему, как только он осмелился на какой никакой любовный жест, от него сразу же отмахнулись.       Тсукишима поспешил объясниться.       – Я бы лежал здесь всю ночь, но, если я не вернусь домой, родители начнут волноваться. Отпустишь меня?       – Так уж и быть. – нехотя позволил Укай. Всё-таки он никак не мог привыкнуть к тому, что его парень гораздо младше его самого.       Выпуская это волшебное создание из дома, в награду за понимание Укай был удостоен мимолётным поцелуем. Он был лёгким и невинным, но Укай всё равно вспыхнул как ёлочная гирлянда. Потом он ещё долго не мог заснуть, да и это уже казалось бесполезным, ведь к пяти ему нужно было на работу.       На следующий день Тсукишима пришёл к нему в магазин. Он молча оплатил пачку печенья, а потом так же молча сел на табуретку рядом с Укаем.       – Ты что делаешь? – глаза Укая были похожи на монеты.       – Хочу проводить с тобой больше времени. – спокойно ответил Тсукишима, открывая печенье.       – Н-но я на работе!       – У тебя всё равно нет посетителей, – сказал он, пожимая плечами, – в такой ветер в твой магазин попрётся разве что тот, у кого закончилась туалетная бумага, да и то полагаю, что он отоварится в «Японской мечте», всё таки тот магазин гораздо ближе к жилому району.       – Вот и иди в свою Японскую мечту, – надулся Укай. На самом деле, он сам хотел, чтобы Тсукишима остался.       – На тогда, надень. – Он протянул Тсукишиме свой фартук с логотипом магазина, – Мне-то он не нужен, все и так знают, что я тут работаю, а вот если сюда кто-нибудь заглянет, тебе придётся подняться и сделать вид, что ты расставляешь товар.       – Без проблем, – сказал Тсукишима, натягивая фартук.       Он выглядел в нём чертовски сексуально. Вообще Укай заметил за собой, что Тсукишима в его обычной одежде возбуждает его гораздо больше, чем в том, что он носит на работе. Нет, не то чтобы ноги в коротких шортиках не возбуждали его вовсе, нет, просто в таком домашнем Тсукишиме, одетым в обычный свитер и джинсы, было что-то особенное, неуловимое и чарующее. А фартук и печенье, так сексуально поедаемое, лишь добавляли ситуации чего-то необычного.       Укай не выдержал. Отложив журнал в сторону, он аккуратно спустил ноги со стола и, не дав руке Тсукишимы поднести печенье ко рту, поцеловал его. Он сделал это быстро, еле касаясь губ, но и этого хватило для того, чтобы в маленьком магазинчике у подножья горы воцарилась просто невероятная, неповторимая атмосфера.       Тсукишима выдохнул.       – И кто тут боится того, что кто-нибудь зайдёт? – насмешливо сказал Тсукишима.       Чем больше времени они проводили вместе, тем больше он влюблялся в Укая. Человек, на которого раньше он не мог смотреть без презрения, теперь вызывал лишь умиление. Это пугало. Но Тсукишима быстро привык. Привык не обращать внимания на то, как идёт на поводу у своих желаний, не задумываясь о последствиях.       И, опустив голову на стол, Тсукишима заснул, слушая монотонное перелистывание страниц журнала. Сколько он уже не спал? День? Два? Это не важно, потому что Укай никогда не осмелится его разбудить       – Кейшин, что этот молодой человек делает за нашей кассой? Милый старушечий голос, с еле заметным оттенком кудахтанья, прозвучал совсем рядом с ним. Тсукишима приоткрыл один глаз.       – Эмм, понимаешь, бабуль, это... мой ученик, и он, это...       – Укай-сан назначил мне тренировку, но я приехал слишком рано, и он разрешил мне подождать его здесь. – ещё сонно, но довольно уверено сказал Тсукишима, и только теперь поднял голову и окончательно разлепил глаза.       Перед ним стояла низенькая, полненькая и просто милейшая старушка. Тсукишима не думал, что такие существуют. В очках, похожая на сову настолько, на сколько это возможно, она заботливо улыбнулась и вымолвила:       – И правильно. Молодец, Кейшин, что не заставил этого бедного мальчика слоняться по улице в такой-то ветер. О, точно, пойду сделаю вам чай. – И милая старушка целеустремлённо встала и посеменила маленькими шажочками куда-то в сторону чайника с такой скоростью, что Укай еле успел крикнуть ей в след:       – Не надо, бабуль, мы уже уходим. Ему вредно пить горячее перед тренировкой.       – Правда? – совсем тихо, чтобы старушка не услышала, спросил Тсукишима.       – Не знаю. Танака один раз съел две тарелки карри с рисом прямо перед матчем, и всё прошло нормально, а вот Асахи-сан вообще за три часа до тренировки не ест. Тут дело от человека зависит.       – Идиот, меня не интересует рацион Танаки, – почти смеясь прервал его Тсукишима, – я хотел знать, правда ли мы уходим.       – Ну, если ты хочешь, можем ещё немного здесь посидеть, но лично я уже устал тут торчать.       – Твоя смена уже закончилась? – Тсукишима удивлённо посмотрел в окно. На улице стемнело.       – Уже как час. Но ты такой милый, когда спишь и не капаешь на мозги. – Укай ухмыльнулся.       – Вот сейчас снова засну здесь, и будешь тут ещё целую ночь сидеть. – Тсукишима демонстративно скрестил руки на груди.       – Пошли, сонливый ты мой, – Укай ласково потрепал его по голове, – будешь досыпать у меня дома.       Тсукишима соскочил со ставшей уже родной табуретки, потянулся, и подбежал к уже стоявшему рядом с дверью Укаю.       – У меня на твой дом сегодня совсем другие планы. В его голове ещё до полуденного сна вынашивалась, выкармливалась и всячески ублажалась одна идея, которой явно не было места у Тсукишимы в мозгах, но она там почему-то появилась. А он уже привык идти на поводу у своих самых странных, невообразимых и неправильных желаний, когда рядом Укай.       – И какие же это планы такие, о которых я даже не подозреваю? – наивно поинтересовался Укай, даже не догадываясь, что его ждёт.       Тсукишима остановился, нагнулся к самому уху Укая, и тихо, чтобы не услышал даже ветер, снующий туда-сюда, прошептал:       – Я хочу у тебя отсосать.       И всё остановилось. Потом вдруг перевернулось, и ещё раз перевернулось, стало как прежде и больше не двигалось. Остался только этот странный ангел, похотливо смотрящий из темноты.       – Можно? – завораживающе спросил ангел.       Как можно ему отказать.       Укай сдавленно кивнул.       Дом встретил их странной тишиной. Он будто ухмылялся откуда-то из тёмных углов и ждал, чем же вся эта авантюра закончится. Тсукишима незаметно показал ему язык.       – Слушай, а ты уверен? – нервно спросил Укай, мысленно молясь всем богам, прося об отрицательном ответе. Он здесь единственный, кто отчётливо знал, чем всё это закончится.       – Я уже давно хочу это попробовать. – ответил он и не солгал. Давно, это тот момент, когда он впервые увидел гей-порно, и ему стало жутко интересно, что же чувствует этот парень, в рот которого толкается другой. Ну, кроме рвотных рефлексов.       Тсукишиме было страшно. От осознания того, что сейчас ему затолкают член в рот, становилось очень противно.       – Что ты делаешь, дебил?! Беги! – вопило одно из его полушарий, отвечающее за рациональный подход к делу.       – Это же Укай! – отвечало ему другое, и первое затыкалось.       И правда, это же Укай.       Это было ужасно. Тсукишима теперь и правда казался Укаю «бедным мальчиком», как назвала его сегодня его бабушка. Он так старался, пытаясь заглотить член целиком, но постоянно давился, выплёвывал и отстранялся, а потом снова начинал.       Только чтобы не видеть происходящего, он зажмурился, и открывал глаза только для того, чтобы взглянуть на Укая, пытаясь не смотреть на то, что творится ниже, у него во рту. Слюни, перемешиваясь со смазкой, стекали по его лицу, на шею, на пол, и было видно, как сильно это его смущает.       А ещё, он постоянно задевал член зубами. И если всё вышеупомянутое ещё можно было терпеть, и даже не просто терпеть, а назвать милым, то последнее доставляло ужасный дискомфорт.       – Тсукки, зубы. – повторял Укай, и Тсукишима и правда старался больше не задевать, изо всех сил вытягивая губы и «представляя, что это большой леденец», что рекомендовалось на одном из многочисленных сайтов, посвящённых этой теме.       Но большой леденец и правда был большим, поэтому через несколько секунд Тсукишима снова задевал член зубами. И всё снова повторялось.       В конце концов Укай не выдержал и отстранился. У него уже давно стоял, но кончить со всеми этими укусами не получалось. И он начал дрочить, смотря на испуганное лицо Тсукишимы.       В его глазах не было ни капли желания и похоти. Был лишь страх. Страх того, что он всё испортил. И от осознания того, что это прекрасное лицо принадлежит ему, Укаю стало так приятно, и он наконец кончил на это самое прекрасное лицо.       Прекрасное лицо поморщилось. Оно предусмотрительно сняло очки, чтобы их не испачкать, но сейчас без них было как-то плохо. Ничего не было видно и оставалось только ощущение того как сперма течёт по лицу и капает с подбородка прямо на пол и на джинсы. Горло болело, а во рту был неприятный вкус.       Как чувствует себя человек, в рот которого толкается другой? Ответ: ужасно.       Пока Тсукишима находился в прострации Укай уже застегнул брюки, огляделся и оценил ситуацию.       Удовлетворение – есть.       Немного запачканный пол – есть.       Один перепуганный подросток, перемазанный спермой – есть.       И Укай потащил своё чудо в ванную. Там лицо было тщательно вымыто, а рот прополоскан. Затем чудо было усажено на диван, где оно нашло вчерашнюю чашку чая и выпило её залпом, не обращая внимания на вкус. Укай же быстренько вытер пол, и отыскал в холодильнике пиво и бутылку воды.       Видимо, чашки чая Тсукишиме не хватило, потому что не отцепился от бутылки, пока не осушил половину. Неприятный привкус не ушёл. Укай протянул ему пачку жвачки. Тсукишима пристально посмотрел на него.       – Ты ведь знал, что так будет? – спросил он.       Укай улыбнулся.       – Ну, я-то подольше тебя на свете живу. – Он потрепал его по волосам. – Да не волнуйся ты так.       – Мне так стыдно перед тобой. – Тсукишима поднял ноги на диван и спрятал голову в коленях.       Укаю вдруг стало так больно и он почувствовал, как отчаяние поступает к горлу. Это были не его эмоции. Всё это сейчас испытывал Кей.       Он сгрёб этот комочек грусти в охапку, усадил к себе на колени и крепко обнял.       – Знаешь, один раз, я был в лагере, а там душ снаружи. – сказал он.       Тсукишима молча повернул голову, и уставился на Укая всё ещё грустными, но заинтересованными глазами.       – Так вот, там был какой-то праздник, а мне приспичило помыться. И какие-то идиоты спёрли мою одежду.       Грустный комочек начал распадаться, а вместо него появлялся вполне человеческого вида парень.       – И? – Тсукишима насмешливо поднял брови, предвкушая концовку.       – Я решил, что будет прикольно прокрасться через шумный двор полностью голым, поэтому даже не обмотался полотенцем. Меня спалили на середине моего пути. Представляешь, почти сорок людей смотрели на меня, а я был голым.       – А что потом?       – Я не растерялся и такой: «Ой, а я думал тут дискотека для нудистов», и убежал, пока никто не опомнился. Потом меня ещё долго называли нудистом.       Тсукишима полностью успокоился и молча его обнял. Этот рассказ был немного глупым и наивным, но Тсукишима почему-то ни на миг не сомневался в его правдивости. Укай любил его, он это знал.       Он уткнулся носом в его плечо, втянул носом запах пива, сигарет и самого Укая и прижался ещё сильнее.       – Я тебя люблю. – тихо сказал он. Но дом всё равно услышал.