Пока я жив

      1999 год, 21-е июня.       Сегодня ровно два с половиной года как мы с мамой переехали в магловский Лондон.       В начале моего восемнадцатого лета мама решила, что у меня депрессия, потому что я редко выхожу из дома, много времени провожу в кровати, перечитывая одну и ту же книгу, мало ем и посвящаю избыток свободного времени мыслям о смерти.       И мама решила отвести меня к лечащему врачу, доктору Бишоп, отказать я просто не мог, из-за моей болезни мама угасала на глазах, и я не хотел ее расстраивать. Доктор Бишоп подтвердил, что я действительно погружен в парализующую, уже клиническую, депрессию, поэтому нужно скорректировать принимаемые мною лекарства и обязать меня посещать еженедельные заседания группы поддержки.       Группа поддержки отличалась постоянной сменой состава участников, пребывавших в разных стадиях депрессии по поводу своей онкологии. Почему состав менялся? А это побочный эффект умирания. НЕНАВИЖУ ЭТУ ГРУППУ!       Посещения группы поддержки угнетали хуже некуда. Я не верующий, но собрания проходили по вторникам в подвале каменной церкви, фундамент которой имел форму креста. Мы садились в кружок посередине — там, где пересекались перекладины, и находилось бы сердце Иисуса.       Я обратил на это внимание только потому, что Патрик, руководитель группы поддержки и единственный в комнате старше восемнадцати, заводил волынку о Иисусовом сердце каждую чертову встречу — как мы, юные борцы с раком, сидим в самом сердце Христа, священнее места не найти, и все такое. Бред не правда ли? Потом мы знакомились: имя, возраст, диагноз, настроение. — Я никогда больше не пойду в эту церковь! — начал я, не успев перейти порог нашего с мамой дома. — Что-то случилось, Драко? — обеспокоенно спросила мама, выходя мне на встречу. — Я отказываюсь идти туда и все. — Одним из симптомов депрессии является потеря интереса к различным занятиям. Драко, ты не маленький ребенок. Тебе нужно заводить друзей, выходить из дома, жить своей жизнью. — У меня есть Забини! Мама хотела что-то ответить, но я не дал ей сказать. — Мне надо в больницу на днях, У меня опять начались головные боли. Пусть сделают люмбальную пункцию. Мама наклоняется и целует меня, я чувствую ее теплое дыхание на щеке. — Все будет хорошо, сынок, не волнуйся. Я верю, что все будет хорошо.        В спальне я задираю футболку перед зеркалом на шкафу. Год назад я был страшный, как карлица. Кожа серая, а живот на ощупь словно тесто, вылезшее из кастрюли: палец тонул в рыхлых телесах. Все из-за стероидов. Преднизолон и дексаметазон в больших дозах. Оба лекарства — сущий ад, от них толстеешь, становишься уродливым и злобным. Так продолжаться не могло, и я их прекратил принимать и похудел. Теперь тазовые кости выпирают и ребра торчат. Я, словно призрак, постепенно покидаю свое тело. Жизнь — говно!             Находиться в комнате я могу бесконечно, но в те дни, когда приходит Блейз, мы выходим из дома, он пытается меня веселить, ведет себя, как будто ничего не случилось, но иногда я замечаю, что он смотрит на меня с сочувствием, в глазах боль и грусть. У Забини кроме меня никого нет. Мать убили, а отца посадили, друзей, как и у меня, нет.       Скажи мне кто-нибудь два года назад, что я буду болеть лейкемией, маглловской болезнью. Я бы посмеялся. Но оказывается, никто от этого не застрахован. Даже волшебник.