Опасность сближает

      От этого места может стошнить, стоит только вдохнуть здешний воздух: в нём чувствуется сильный и невыносимый запах гнили. А на эту страшную вонь слетаются десятки мух — и огромными роями они кружат над разлагающимися трупами.       Практически на всех этажах бегают пациенты лечебницы, по всем комнатам и коридорам; прячутся, плачут — или кричат. А за теми, кто слаб и беззащитен, гонятся другие психи — жестокие, агрессивные, готовые убивать любого, кому не повезёт встретиться с ними.       А на тех этажах, погружённых во мрак из-за неработающего электричества или просто разбитых ламп, царствует такая устрашающая тишина, что в таком месте любой здравомыслящий человек предпочтёт скорее выброситься из окна, чем трусливой мышью тесниться в углу, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте, и вдруг с ужасом осознать, что кто-то касается его плеча холодной, как лёд, рукой.       Ему было не по себе с самого начала: ещё до того, как внезапный хаос бросился в коридоры свирепым хищником, уничтожающим всё на своём пути. «Это было интересно, — подумал он тогда. — В Аркхэме никогда такого не было».       Но спустя какие-то минуты общее сумасшествие начало вселять страх. Ему нужно было бороться за свою жизнь — и это сначала не составляло особого труда, хотя приходилось постоянно быть начеку и не терять бдительности, следить за каждым ненормальным, заранее предотвращая возможное нападение ради собственного благополучия.       Джокер, как полагалось его статусу, являлся одним из лучших, кто мог легко постоять за себя, ведь никто из этих психически неуравновешенных людей не был в состоянии нанести ему серьёзных травм, не используя при этом никакого оружия. Правда, с теми, кто бросался с битой, дела обстояли сложнее — но в реальности на них просто уходило больше времени.       Джокер ощущал себя в своей среде: постоянное — ранее неуместное, а теперь жизненно необходимое — напряжение прежде преследовало его на протяжении всей жизни, и сейчас он находился там, где это было нужно для сохранения жизни. Однако при всём этом он чувствовал себя затравленным: он всё сильнее уставал и не имел возможности отдохнуть; раны на его теле, полученные в боях или случайным образом, не хотели затягиваться; а общее агрессивное безумие заражало его разум, почти лишив здравомыслия.       Джокеру казалось, что у него начались галлюцинации. Он видел на экранах компьютеров, транслирующих с камер со всей лечебницы, — а один раз вживую, — как несколько отрядов спецназа нечто нечеловеческое раскидывало в стороны, размазывало по полу, рвало на куски, разбрызгивая кровь.       Этот мистический монстр издавал такие страшные звуки, что напоминал ими жуткий рокот геенны; его практически не было видно, — почти как призрак-полтергейст, — он был силён и очень опасен. В тот момент он не заметил Джокера, чем последний сразу воспользовался, и прошёл мимо, не причинив ему вреда. С того момента Джокер начал подумывать вырваться из этого места — к тому же не было никаких причин оставаться здесь навсегда. Джокер принялся искать выход. Но как было велико его недовольство, когда ему помешали это сделать. Сначала один раз, потом ещё — и это крайне выводило из себя.       Как позже выяснилось, одну из причин его задержки — этого искалеченного получеловека — звали Крис Уокер. В одной из стычек с ним Джокер чуть не лишился руки. Он смог тогда от него сбежать — но с тех пор он не оставлял его в покое.       Джокер изучил звук его шагов с точностью до децибела и мог расслышать их с двухсот метров из другой комнаты, а лязг цепей, которыми были опутаны ноги психа, — через стену, при полной тишине. И это была всего лишь пара самых простых способностей, необходимых для существования; для успешного сопротивления этому психопату. Хотя казалось, что и Уокер способен расслышать, как тараканы скребутся под половицами.       Джокер продолжал поиски выхода — но постоянно сталкивался с обитателями психбольницы, коридоры которой круглосуточно были заполнены стонами. А их искажённые гримасами боли, ярости и безумия лица будили в Джокере настоящий страх.       А однажды, когда он почти добрался до двери, над которой находилась долгожданная вывеска «Выход», ему повстречался особый псих, не уступавший ему ни в жестокости, ни в разумности. Местные несчастные психи, которым довелось познакомиться с ним достаточно близко, чтобы впредь избегать, знали его. Этого человека звали Трагер — этакая помесь Виктора Франкенштейна с его же творением, лишённая рассудка. Встреча с ним — новый кошмар, который пришлось пережить Джокеру, ведь он в результате едва не лишился уха. Однако и Трагеру запомнился этот день надолго. Единственное, о чём сожалел Джокер, когда вырвался, — это то, что он не смог убить его.       Джокер не искал себе оправданий, почему он так поступает, — он просто хотел сбежать отсюда; и даже если это предполагает спасаться от любого, кто в состоянии убить его, — Джокера это не смущало, ведь никого не было рядом, кто мог оценивать его действия. Не было смысла демонстрировать какой он неустрашимый — камикадзе, способный быть не менее жестоким, чем многие другие маньяки, содержащиеся в этих стенах.       Прошло меньше недели — может, даже всего пара дней, — но Джокеру казалось, что он прожил здесь несколько месяцев. Время шло слишком медленно — Джокеру приходилось почти непрерывно бодрствовать, поскольку он даже дышать громче надуманного не желал, чтобы не привлекать лишнего внимания даже мышей. За это время он сильно устал и — как следствие — ослаб. Защищать свою жизнь он мог только в случае необходимости — но даже такому раскладу предпочитал побег, несмотря на хирургический скальпель, украденный им из медицинского блока, которым он успешно пользовался для защиты.       В одну тёмную ночь, когда опять лил дождь, Джокер смотрел в окно, подумывая выпрыгнуть и перебраться через забор; ему было бы всё равно, даже если он сломает ноги в результате падения, — но железная решётка, с толстыми прутьями, обрубала его планы на самом корню. В такое время его часто охватывало чувство отчаянья, а страх почти всегда накрывал его, когда он слышал чьи-то шаги и вздохи; а доносившееся эхо от утробных истошных воплей со всей лечебницы заставляло дрожать от гнева и страха.       Джокер находился в шоке — но сам себе в этом не признавался. Со временем он почти перестал думать — предпочитал полагаться только на инстинкты и органы восприятия. Обдумывание, фантазирование и просто будничные мысли постепенно оставляли его; в голове их застилали чувство самосохранения и ярость, порождённая страхом.       Он страшился этого места. Он жил в слишком агрессивной среде — он плохо переносил замкнутые пространства, а неудачные поиски выхода выводили его из себя, заставляя забиваться в угол и ждать конца. Джокер вспоминал все углы, которые он успел изучить за проведённое здесь время; помнил, что с каждым днём трупов становится больше, а новые следы крови всё чаще следуют по полу от одной двери к другой — иногда тёмными, нередко свежими, порой цвета ржавчины разорванными линями. Запах гниющей плоти забивал ноздри так, что можно было задохнуться.       Мысли резко отвлекли Джокера — и он не заметил, как в комнату кто-то зашёл. Он мог бы убежать, услышав шаги хоть чуть раньше, — но он упустил такую возможность. И теперь стоял только один вопрос: что делать? Джокер слышал хрипящее дыхание и знакомый звон — он мгновенно застыл, надеясь, что его не увидят в полутёмной комнате.       Помнилось всё слишком смутно, чтобы воспроизвести всю последовательной действий. Он помнил только сильный удар, от которого зазвенело в ушах, и то, как стремительным галопом бежал по коридорам, не оглядываясь. Помнил, как поскользнулся на крови, перепрыгнул через стол и постоянно слышал топот ног позади себя.       Впереди, в коридоре, не работала лампочка — и Джокер решил свернуть в другой, где был свет. Он бежал так быстро, что лишь на одно мгновение позже осознал, что пол под ногами резко уходит вниз. Это была лестница. Он пролетел несколько ступенек, пытаясь удержать равновесие, — но всё равно упал и несколько раз перевернулся через спину. Джокер сразу поднялся и двинулся дальше; сквозь его ногу прошла сильная боль — но он, полностью игнорируя её, чуть прихрамывая, набрал скорость и вновь побежал.       Спрятавшись в самом подходящем — на его взгляд — укрытии, Джокер затаился и стал прислушиваться. Из-за продолжительного бега его сердце молотком стучало в груди, а воздух обжигал горло при каждом быстром коротком вздохе. Он пытался успокоиться и сосредоточиться. Никаких звуков, напоминающих Уокера, не было слышно.       С медленным течением времени Джокер начал ощущать всё более острую боль в ноге, которая продолжала усиливаться. Его это настораживало не меньше — он подумывал выбраться и выяснить, что случилось с ногой, — но не хватало уверенности покинуть укрытие. Джокер остался сидеть на месте в ожидании хотя бы намёка на спокойствие. В течение получаса, проведённого в укрытии, мимо него прошёл только один пациент — скрюченный, с дрожащими руками и коленками, он, бормоча что-то про смерть, скрылся в одной из комнат и захлопнул за собой дверь.       Спустя ещё несколько минут Джокер решил вылезти: он почти не сомневался, что Уокер потерял его след. Теперь он хотел найти подходящую палату, в которой можно будет забаррикадироваться, спрятаться или же быстро сбежать, если потребуется. Джокер наступил на больную ногу — в глазах вдруг потемнело, он ощутил накатывающую волнами слабость и ноющую боль, пульсирующую в голове. Джокер поморщился — больше от раздражения — и похромал к ближайшей двери, ведущей к палатам. Но дойти оказалось намного сложнее, чем он ожидал. К эмоциональному изнеможению присоединилась ещё и физическая боль — Джокер не захотел больше бороться с ними и потому решил остановиться. Он, облокотившись на стену, сполз по ней на пол, желая отдохнуть и осмотреть повреждения.       Изучив ногу, Джокер сделал досадный вывод, что травма намного серьёзнее, чем ему показалось вначале. Она сильно опухла в области голеностопа, под кожей было множество кровоподтёков, которые превратились в один огромный сиреневый синяк. Нажимать на него было слишком неприятно — и двигать ступнёй он практически не мог, не ощущая при этом режущей боли.       Джокер только разочарованно вздохнул. Он прижался затылком к стене и смотрел в потолок, не обращая внимания на подозрительную тишину вокруг. Теперь, когда он ранен, шансы выбраться отсюда опустились почти до минимума. Такого рода повреждения только ускорят его погибель. Он покачал головой, о чём-то подумав, потом положил голову на колено, а раненную ногу вытянул так, чтобы оставлять её в состоянии покоя.       У Джокера болела голова, спина и рука, которую он недавно ушиб; помимо этого, пересохло во рту и хотелось спать. Однако при этом он не хотел расслабляться. Какой-то частью сознания Джокер всегда был готов умереть — и сейчас эта мысль целиком овладевала им.       Сидя в одиночестве, он снова принялся пересчитывать дни, которые провёл в этом месте, пытаясь вспомнить, сколько же он здесь находился. Напрягал память — но никак не мог назвать эту цифру. По ощущениям казалось, что здесь прожиты годы, хотя, возможно, прошла всего лишь пара дней.       По полу стелился холодный воздух — сквозняк, тянущийся из окон; Джокер очень быстро начал замерзать. Он задрожал и поморщился, концентрируясь на болезненных ощущениях, больше ничего не страшась. Услышанные поблизости шаги не пробудили в Джокере никакого интереса, потому что в случае, если это была смерть, — он был готов принять её.       Прошла всего лишь секунда, как Джокер примирился со смертью, как до ушей донёсся знакомый басистый голос. Глаза сами собой распахнулись — и Джокер быстро оглянулся на стоявшего рядом Тёмного Рыцаря.