Live my dream

===== Глава, у которой нет названия =====

Что бы ни случилось, даже если свет между нами погаснет и любовь твоя потускнеет, даже если я в итоге покину тебя, я буду тебя любить. Всегда. Помни о свете. Не бойся прикоснуться. Я буду рядом.

Старое письмо из шкатулки

Завершение

6 месяцев спустя Это был самый медленный конец в его жизни. Он думал, что хуже боли ничего не может быть. Но хуже боли только оказалась пустота. Выжженная дотла, уничтоженная в прах душа ничего не чувствовала — ни боли, ни радости, ни обиды, ни ненависти. Пустота, которая превращала кровь в венах в чистый сгусток с металлическим привкусом. - Поторопись, тебе выходить через десять минут, — послышался глухой стук в дверь и голос продюсера. - Я понял. Сейчас выйду. Сильный жар охватил его тело, даже холодная вода, которая расплескалась по его рубашке, стекающая крупными каплями, не помогла ему. Он не понимал, почему всё, над чем он так работал, просто исчезло в один миг, подобно сорванной ветром маске. Чувства, которые он сдерживал все эти четыре года, просто вырвались наружу и разрывали его на части. Кенсу пытался их заглушить, он шел наперекор судьбе, и теперь пожинал плоды. Взглянув в последний раз на себя, парень нахмурился. Слишком бледный цвет лица даже для него выдавал его с потрохами — с ним не все в порядке, и уже не будет. Потускневшие темные волосы были зачесаны назад стилистом, но даже лак не мог придать им блеска. Все было плохо. Он, наконец, это понял. Эта мысль прозвучала в его голове как громкий взрыв — не будет будущего. Не будет ничего. Он в плохом состоянии. А значит, это его последняя пресс-конференция. Кенсу улыбнулся себе в зеркале, пытаясь загнать эти мысли обратно в подвал у себя в сознании. Все эти люди пришли ради него. Его труд. Его наследие. У него не было детей. Не было сестер или братьев. Но есть его песни, в которые он вложил всю свою душу и чувства. Когда началась пресс-конференция, он улыбался и отвечал на вопросы, как ему говорил менеджер. Все было написано на карточках заранее, чтобы он не забыл и он говорил заученные слова. Почти два часа он словно в бреду отвечал на вопросы, смотрел в камеры, подписывал альбомы и пожимал руки фанаткам (их оказалось даже больше, чем он ожидал). Жар усиливался. Ему казалось, что он упадет прямо перед глазами толпы. Словно приливные волны его сознание то тускнело, то вспыхивало. - Я… — начал говорить он, когда пресс-конференция подошла к концу, — я хочу сделать последнее объявление на сегодня. Кенсу видел, как организаторы нервно переглянулись — этого не было в сценарии, никто не знал, что он хочет сказать. Все застыли в ожидании. Он открыл рот, чтобы продолжить, но не смог произнести и слова. Голова начала пульсировать, он не мог сделать вдох. Паника растеклась как извергающаяся лава, обжигающая и кричащая красным светом. Все смотрели на него и начинали понимать, что с ним что-то не так. Кенсу стремительно вылетел из зала, оставляя позади себя камеры, фанатов и репортеров. Менеджер что-то кричал ему, но он не слышал, будто звук внезапно выключили и наступила тишина. Он забежал в туалет и закрыл за собой дверь. Его лицо покраснело, легкие горели огнем. Что с ним? Неужели пришло время? Кенсу внезапно осознал, что не хочет умирать, он хочет жить, может быть, это сон? Не понимая, что руками сжимает до боли горло, парень стучал по груди пока не отпустило. В дверь кто-то затарабанил. Что-то кричали, он слышал лишь вибрацию. Он открыл дверь — это был его менеджер. -Что с тобой? В глазах своего менеджера он видел отражение своего страха и ужаса. -Вызови скорую. Я умираю. -Что значит уми… Кенсу, подожди, сейчас вызову, не теряй сознание! Он плохо помнил, что происходило. Лишь сотрудников, столпившихся вокруг него, кто-то гладил его по волосам, пытаясь успокоить, но он лишь мог хрипеть и кашлять. Нащупав в карманах брюк платок, Кенсу прижал его ко рту и носу, чтобы заглушить ужасный хрип из его горла. Его положили на носилки и погрузили в неотложку. Последнее, что он ясно помнил — это голубое небо. *** Боли не было. Как и не было ничего. Сломанный механизм, работающий лишь проблесками и то — неясно было, проблески это или всего лишь отголоски. Тишина. Скорее всего, он уже лежит в гробу и его хоронят. Но если он мертв, почему же он чувствует, что может пошевелить рукой? Он и правда мог пошевелить рукой. Значит, он не умер. Какое облегчение. Постепенно Кенсу нашел в себе силы открыть глаза. Это было тяжело. Впервые Кенсу было тяжело это сделать. Когда он открыл глаза, то сначала ничего не осознавал. Где он? Ориентация исчезла с карты его сознания, север и юг потеряли стороны, теперь вся надежда была на глаза. Он долго лежал и смотрел лишь в потолок, пытаясь мысленно нащупать последние события. Ему вкололи что-то, и он уснул в машине скорой помощи. Пресс-конференция. Он так и не договорил, как люди отреагировали на его внезапное исчезновение? Наверное, репортеры сейчас у больницы. Мысли хаотично начали появляться в его голове. Это же хорошо? Спустя какое-то время кто-то подошел к нему и тут же ушел. Пришел его доктор. — Господин До, вы очнулись! Вы осознаете, где вы? С него сняли кислородную маску. Кенсу даже не понимал, что был сплошь утыкан иглами и дышал кислородом. — Я…я в больнице. Мне было тяжело дышать и дальше…дальше… Кенсу даже не слышал своего голоса, до того он был сиплым и слабым, что мог говорить лишь почти шепотом. — У вас появилась лимфома в легких, это один из симптомов того, что антиретровирусная терапия пока действует слабо. Доктор что-то продолжал говорить, но Кенсу не понимал. Он просто рассматривал свою палату, пытаясь понять, насколько плохо он себя чувствует. Боль в груди исчезла. Голова не болела, но сознание все еще было слабым. Так вот какая она — смерть? Он скоро… умрет? — Сколько мне еще осталось? — прервал он речь доктора. — Если мы усилим препараты… — Сколько, доктор? Мужчина с проседью в волосах замолчал и уставился на своего пациента. Он уже видел это много раз. Когда они сдавались. Они все сдавались и теряли веру. Он не мог им помочь. Мог лишь уменьшить боль и проводить в тот мир. — Два-три месяца, может больше, если продолжить лечение. Я не ожидал, что ваш иммунитет настолько слаб, что даже препараты помогают мало. Ваша простуда полгода назад все ухудшила — теперь надо бороться в два раза сильнее. Кенсу почти не удивился. Он чувствовал себя странно — ощущение смерти к нему не приходило, но осознание скорой смерти заставляла воображать, что смерть явится к нему в любой момент, а он даже не почувствует это. Парень ощущал на себе жалостливый взгляд медсестры и смиренный доктора. Наверняка, он не первый и не последний. Сколько еще таких, кто завтра, возможно, уже попрощается со светом? Кенсу дышал слабо. Чувствовал себя почти также. Его ошибка. Его. Сам виноват и теперь расплачивайся. — Вам вредно нервничать, постарайтесь не думать о плохом, хотя это и трудно. Вам нужен покой. — Ко мне могут прийти посетители? — Могут, но ненадолго. Здесь инфекционное помещение. — Спасибо, доктор. Мужчина с медсестрой вышли из его палаты, но прежде он отдал распоряжение вколоть ему какой-то антибиотик. Значит теперь даже петь ему нельзя. Да он и не может. Голос, скорее всего, не будет прежним. Ну что, До Кенсу, теперь ты понял, что платят за все? *** Когда он открыл глаза на следующий день, в горле першило. Он потянулся к кнопке, но так и не нажал на нее, в палату вошла медсестра, а следом за ней… Бэкхен. Без Чанеля. Он был смертельно бледным. На нем был халат и маска, как и у всего персонала. Глаза выдавали его состояние — он нервничал и был немного заторможенным. Медсестра проверила его состояние и поменяла капельницу. — Можно мне воды? Пить хочется, — прохрипел он. Этот звук резанул ему по ушам — таким неприятным он был. Прощай певец, До Кенсу, здравствуй, монстр-спидозник. — Конечно, сейчас налью. Она отошла к шкафчику в дальнем шкафу и налила в стакан из графина. — Посещение разрешено на полчаса. Отдыхайте.  — Ты самый последний мудак, Кенсу! — сказал Бэкхен, когда молчание слишком затянулось. Он и сам это знал. Бэкхен все стоял там и Кенсу подумал, что еще никогда они не были так далеко друг от друга. Расстояние между ними казалось в тысячу миль. Светлые волосы закрыли глаза Бэкхена, но До видел, как глаза Бэкхена наполняются слезами. И тут он издал смешок. Кенсу и сам удивился. Не было ничего смешного. Абсолютно. Но ситуация ему показалась смешная — Бэкхен впервые в жизни плачет. Помнится, тот утверждал, что скорее землю съест, чем заплачет, ведь он мужчина в первую очередь! — Ты… ты еще смеешься, придурок! Ты…! И тут его прорвало. Голос сорвался и он отвернулся. — Мудак, уебок, идиот, вот-вот умрет, и смеется! Кенсу бессильный лежал на больничной кровати и смотрел, как спина его лучшего друга сотрясается от слез. И сейчас Бэкхен совсем не был «мужчиной». Он был простым парнем, который узнал, что его лучший друг вот-вот умрет. Он ругался и плакал одновременно, а Кенсу лишь мог слушать и ждать. Наконец, Бэкхен успокоился и подошел к нему. — Выглядишь отвратно, — прокомментировал До. Вышло это тихо. — Кто бы говорил, мистер-я-умираю-от-спида-но-никому-об-этом-нескажу. Глаза друга все еще блестели от слез, но по крайней мере он был вполне адекватным и мог разговаривать без матерных терминов специально придуманных для До Кенсу. -Я не могу поверить, что ты мне не сказал. Я не могу поверить, что ты такой придурок до мозга костей, что решил, будто мне лучше узнать о твоем состоянии из новостей. Бэкхен сел возле Кенсу и уставился на него своим колючим взглядом. — Так и знал, что пресса все узнает. Вот это будет скандал месяца, — просипел Кенсу. Маски на нем не было, теперь он мог приподнимать тело и даже ходить в туалет. До продолжал делать вид, будто просто простудился и теперь пытался поднять настроение другу. Но тот лишь смотрел на него, изредка опуская взгляд. -Кенсу, мы ведь справимся? — внезапно спросил тихий Бэкхен. -Ну, конечно, справимся, через месяц все нормализуется, и я вернусь к прежней жизни, — попытался улыбнуться Кенсу, но у него это плохо получилось. Врать он мог хорошо, но вот делать вид, что это хорошо будет еще долго — это было труднее. — Ты же мне врешь, Кенсу, правда? Не будет уже ничего хорошо, ты болеешь СПИДом, ты скрыл это от меня. От лучшего друга. — Я знал, что ты не обрадуешься этому. И я… боялся твоей реакции. До вчерашнего дня все было хорошо, терапия мне помогала. Но, оказывается, я лишь так думал. Доктор сказал, что это бывает редко, когда болезнь так быстро прогрессирует. Они замолчали. Он не знал, что еще сказать. Мог лишь извиниться. Бэкхен попытался взять его за руку, но Кенсу резко отдернул ее, что тут же отозвалось немой болью в плече и локте. — Тебе лучше ничего тут не касаться. И меня в том числе. — Доктор сказал, что прикосновения не опасны, — промолвил Бэкхен, голос его все так же дрожал, но уже был более менее стабильным. — Мне все равно, я не хочу, чтобы ты касался тут чего-нибудь. — Кенсу, все будет хорошо, я найду лучшего доктора в стране, а если нет — поеду в Штаты или в Европу, наверняка, они там имеют… — Бэкхен, — прервал Кенсу друга, приподнимаясь, но тут же падая обратно на подушку, Бэкхен не стал помогать, видя, что Кенсу неприятны его прикосновения, от этого стало еще паршивее. — Я… прохожу уже лечение, не волнуйся, постараюсь протянуть, — чуть мягче уже сказал он. Друзья не смотрели друг на друга, лишь Бэкхен изредка кидал взгляд на показатели монитора. Кенсу видел, как было больно Бену смотреть на него, живого мертвеца. — Чо-чонин звонил. Кенсу замер. — И что? — Он… не мне звонил, а Чанелю. Он вернулся недавно из Нью-Йорка. Я не слышал, что он говорил, но Чанель… ответил ему шепотом, скорее всего он спросил о тебе. — Ничего ему не говори, — резко прошептал Кенсу. Он и сам не заметил, как при имени Чонина весь сжался. Он не забыл ту боль, те последние слова. Те слова, которые жили в сердце Кенсу и впивались ядовитыми шипами, когда их вытаскивали из воспоминаний. — Но Кенсу, почему… — Бэкхен, ничего ему не говори и Чанелю тоже передай это! Ни слова Чонину обо мне! Категорическое решение Кенсу еще больше привело Бэкхена в уныние. До устало закрыл глаза и постарался дышать равномерно. Никакого стресса, так сказал доктор. — Я пойду, я приду завтра. Кенсу открыл рот и хотел было сказать, что не нужно, но вспомнил, в какое состояние может впасть его друг, если он скажет ему подобное. -Хорошо. Я буду ждать, — мягко улыбнулся парень. Белая простыня оттеняла его бледность, что выглядело жутко. Бэкхен отвернулся, сдерживая в себе всю грусть и печаль этого мира. Когда он почти вышел из палаты, его окликнули. Он обернулся. — Бэкхенни, я люблю тебя, ты мой лучший и единственный друг, я буду помнить это всегда. Бэкхен застыл и кивнул. Затем он вышел. *** — Он выглядел… так ужасно, Чанель, его кожа потеряла цвет, как будто он стал героем черно-белого фильма, — дрожащим голосом рассказывал Бэкхен Чанелю. Тот успокаивающе укачивал его в своих объятиях. День не задался. Для обоих. Чанель, который весь день нервничал за своего парня и Бэкхен, который впервые в жизни вдыхал ужасающий запах смерти. — Ты бы видел, как он похудел, почему я только сейчас это заметил? Еще в прошлом году он начал терять вес, я просто не придал этому значения. А эти его командировки, то, что он почти не выходил из дома, прогонял меня, я даже думал, что я стал ему неприятен, — продолжал скулить Бэкхен, обнимая Чанеля за широкие плечи. После того, как он вернулся домой, то плакал час подряд. Чанель еще никогда не видел, чтобы Бэкхен плакал или был в подобном состоянии. — Я не знаю, что буду без него делать, мы дружим так давно, я же вижу, что ему плохо, хотя он этого и не показывает, — глаза все еще слезились от влаги, Бэкхен не мог успокоиться. — После той свадьбы он перестал со мной разговаривать больше обычного. Я знал, что ему не надо было идти на нее. Чанель лишь грустно молчал и думал о своем. О том, как Кенсу смог молчать все это время. О том, что скажет Чонин, когда узнает и вообще, это ужаснее всего — терять друзей. Пак Чанель встал с дивана и крепко прижал к себе любимого Бэкки. — Мы сделаем все возможное, чтобы ему стало лучше, мы разберемся, Бэк, вот увидишь! Они стояли посреди гостиной и утешали друг друга теплом объятий, что так необходима нам от наших любимых в самое трудные и темные времена. Зазвонил телефон. — Привет. Бэкхен услышал, как на той стороне прозвучал голос Чонина. Он тут же вырвал телефон из рук Пака и со всей ненавистью четко проговорил, что даже ведущая вечерних новостей бы позавидовала. — Слушай сюда, Ким Чонин, никогда, ты слышишь, никогда не смей больше звонить! А еще лучше пойди и удушись где-нибудь, но чтобы я никогда не видел тебя рядом, если тебе еще дорога жизнь! Засунь в жопу свою славу, известность, свою жену и вообще скройся из глаз, ты все ломаешь и рушишь чужие жизни! Ты виноват… — он осекся, вспоминая, что Кенсу наказал ему ничего не говорить Киму, — ты самое жалкое и отвратительное ничтожество, что я видел до этого. Всего тебе хорошего, привет Сучжон! Последнее слово он почти выплюнул и сердито отдал телефон владельцу. — Чтобы я не видел этого уебка в нашем доме, ты меня понял, Пак Чанель? — резко и холодно сказал Бэкхен, складывая руки на груди. Чанель все это время шокировано смотрел на паренька и не мог понять, почему настроение Бэкхена так резко изменилось и при чем здесь Чонин? Но он лишь кивнул и взял смартфон. Бэкхен пнул на своем пути ни в чем неповинный носок и скрылся в комнате. Проведя пятерней по вишневым волосам, Пак мог лишь вздохнуть и написать сообщение другу: «Прости, поговорим позже, Бэкхен очень злится, наверное, это из-за Кенсу. Не пиши мне, я тебе потом сам напишу, когда все успокоится». Выключив телефон подальше от греха, то есть от Бэкхена, Чанель грустно провел рукой по лицу и отправился успокаивать любимого. *** Кенсу учился на ошибках. Не только на своих. Но и на чужих. Жизнь учила его, что если идти судьбе наперекор, то будет только хуже. Он видел это на примере давно мертвых родителей, которые пытались пойти против судьбы и в итоге поплатившись за это своими жизнями, он видел это на своем примере — пытался что-то доказать себе, и теперь сам расплачивается своей жизнью. Расплата — это то, что мотивирует нас не совершать ошибок или дурных поступков, но Кенсу давно утратил чувство самосохранения, когда встретил Ким Чонина в холле университета. Кенсу лежал и бессмысленно обдумывал все нюансы того, как прожить эти два месяца не сойдя с ума. Хотя была ли вообще необходимость ему волноваться, он ведь почти умер. Два месяца плюс-минус — какая разница, осознание времени всегда убивает, так есть ли смысл считать? Все смешалось в одну кучу. Не было каких-то серьезных мыслей. Были лишь воспоминания и сожаления. Того, что сделал и чего не сделал. Менеджер ушел два часа назад, он избегал взгляда Кенсу, впрочем, как и все окружающие. Контракт с ним не стали разрывать. Они знали, что ему не протянуть долго. А пока что ему придумают историю, почему его увезли на машине неотложной помощи в больницу. Кенсу уже продумал все мелочи после своей смерти. Как это цинично звучит. Чем больше он думал об этом, тем меньше ему хотелось вообще думать. Квартира определенно достанется Бэкхену, больше у него никого не было. Деньги от продаж отправятся в фонд больных раком. На его счету было достаточно денег, чтобы провести похороны. Каждый нюанс, каждая деталь плана жизни после смерти вспыхивала в его мозгу, принося мазохистское удовольствие. Он планирует свою смерть как очередную пресс-конференцию или вечеринку, и это чертовски успокаивает. Кенсу надеется на порядок после того, как его тело превратится в страх. Кенсу не хочет застрять после смерти с незаконченным делом в виде призрака, пугающим всех, кто будет жить в его квартире, чтобы потом не пришли какие-нибудь корейские версии Дина и Сэма Винчестера (а уж он то знает, все одиннадцать сезонов посмотрел, как уничтожают призраков) и не гонялись за ним с железякой. Он усмехнулся про себя, не замечая, что уже не один. Его взгляд был устремлен в небо, а сам он сидел на подоконнике окна. В палате было тихо. Пока кто-то не откашлялся. Кенсу обратил свой взгляд на посетителя — это был Чанель. Обычно в этом время приходил Бэкхен и они обычно смотрели какой-нибудь фильм или обсуждали что-нибудь. Так они делали каждые выходные, только тогда Кенсу обычно всегда засыпал на коленях Бэкхена, но в этот раз расстояние между ними было больше. Бэкхен поджимал ноги в кресле, а Кенсу либо лежал в кровати, либо садился на подоконник, укутанный одеялом. Однажды он сорвался и запретил приходить Бэкхену. Срывы происходили все чаще и чаще, но апатия стала его постоянной спутницей. Тогда Бэкхен ему пел. Это немного успокаивало, но в следующий момент хотелось плакать. Кенсу было стыдно перед другом, но он ничего не мог с собой поделать, теперь он на вечность во владении у судьбы. — Бэкхен не может придти, у него кое-какие дела возникли, но он просил передать это. Чанель протянул ему сверток. Кенсу раскрыл его и обнаружил там книгу в твердом толстом переплете. Улыбка расцвела на его губах и он тепло поблагодарил Чанеля. Тот улыбнулся и присел рядом. — Как ты? Ой, прости, ну конечно, не стоило спрашивать, и так же ясно, — неловко стал заикаться парень. Он вытянул ноги на всю длину и Кенсу про себя позавидовал росту Пака. — Не парься, Чанель, сейчас со мной все в порядке, не волнуйся, мне уже лучше, по крайней мере, я себя так чувствую, — отмахнулся Кенсу, убирая книгу за спину. — Я хотел поговорить с тобой. Лучи солнца дотянулись до них, цепляясь за них и играя с их волосами. Волосы Чанеля на свету красиво отливали гранатовым оттенком, Кенсу в этот момент он показался очень красивым и про себя он даже похвалил выбор друга. — О чем же? — пробасил Пак, глядя на завернутые в бинты руки Кенсу. Заметив, что Чанель разглядывает их, До спрятал их под одеялом. — Когда я умру… я хочу, чтобы ты увез Бэкхена куда-нибудь. Заставь его не впадать в депрессию, она у него проходит трудно, — спокойно сказал Кенсу, глядя в глаза Чанелю. Тот напряженно замер и шокировано глядел на соседа. Он не знал, что ему ответить. Тема смерти Кенсу не затрагивалась ни между ним и Бэкхеном, ни даже в своих мыслях он не допускал этого. — Ты… откуда ты знаешь, что … у-ум… это случится, может, врачи смогут продлить тебе жизнь? — наконец, выдал Чанель.  — Я это знаю, Чанель, и лишь прошу, не бросать моего друга ни за что, ты должен беречь его, у него немного расшатанная психика, да и ему не добавляю спокойствия, — он не хотел, чтобы это прозвучало грустно, но печали в голосе прозвучало даже больше, чем он думал. Кенсу еще плотнее закутался в одеяло и перешел на кровать, в последнее время он много мерз. Чанель растерянно глядел перед собой и не знал, что сказать. — Просто скажи хорошо, Чанель, — мягко сказал Кенсу, устраиваясь на кровати. — Хорошо, — слабо выговорил парень, не глядя на больного. — Вот и отлично, Бэкхен не зря говорил, что ты очень послушный в своей семье, — весело проговорил Кенсу. — А теперь я хотел бы немного отдохнуть. Он не смотрел на Чанеля, скрываясь лицом под одеялом, пряча свое побледневшее лицо и больной взгляд. Делая вид, что начал засыпать, Кенсу ждал, пока Чанель выйдет из палаты. Спустя несколько минут вошла медсестра. — Вы звали меня? Что-то случилось? — Позовите доктора, срочно. Трудно дышать, — еле проговорил Кенсу, видя перед глазами скользящие бледные пятна. *** Смерть всегда подкрадывается незаметно. Кенсу это чувствовал. Он ощущал, как постепенно жизненная сила в нем опустошается. Каждый раз, как он задерживал дыхание, то вспоминал каждое мгновение свое жизни. Окончание школы. Поступление в университет. Чонин. Теплые поцелуи и обжигающие прикосновения. Восторг от близости тела. Чувство счастья. Чувство сожаления. Почему он не умел просить? Надо было пытаться удержать его? Говорить сто тысяч раз, как он любил Чонина, а сейчас уже поздно? Ну, почему, почему нельзя повернуть время вспять? Потерянная любовь — вот и все, что он имел в своей жизни. Его не переставала покидать мысль о том, что бы случилось, если бы он боролся за любовь?  — Кенсу, вы меня слышите? Мы везем вас в операционную. У вас выросла новая опухоль… Парень ничего не слышал. Его разрывало дикое сожаление, что время нельзя повернуть вспять. А если бы…, а если бы… это «а если бы» постоянно билось в груди темным отголоском боли, вызывая спазм и сокращение. Его сердце в самом прямом смысле испытывало боль. Все было как один целый бессвязный сон, лишенный какого-либо сюжета или смысла, он открывал и закрывал глаза, уставая чувствовать что-то. Хотелось уже покончить с этим раз и навсегда, чтобы закончились бесконечные мысли сожаления и операции на легкие. Но он вернулся. Он открыл глаза. Он снова жив. Ему дали отсрочку. Везунчик. Когда он проснулся на следующий день, то подумал, пора бы уже закончить эту жалкую драму, которая никому не интересна, просто очередная жизнь До Кенсу, который был жалок и ничтожен, которого Ким Чонин больше не любил, который уже больше не был До Кенсу, а был лишь жалким подобием того, каким он был раньше. Все дни и ночи его были в бреду. Холод или жар — его больше не волновало это, он просто ждал, когда фильм погаснет, и включат свет. Но, кажется, даже сквозь этот бред он слышал один голос. Голос, который ему так нравился. Глупый До Кенсу, ты любишь призрака, ты любишь иллюзию, которую придумал сам же. — Кенсу, ты должен жить. А как же я? — почти унизительно умолял голос. Сквозь сон Кенсу открыл глаза. Из-за размытых очертаний Кенсу ничего не видел. — Кенсу, я знаю, что ты просил ему не говорить, но я не смог, прости, Кенсу, только живи, пожалуйста, ну пожалуйста, — скулил Бэкхен. Кенсу вынырнул из омута разводов сна и реальности, осознав, что рядом с ним реальные голоса. Он ничего не говорил. Голос пропал. Горло болело, оно теперь состояло из мертвых клеток и язв. С правой стороны от него стоял Бэкхен, позади него возвышался Пак Чанель, невидящим взглядом глядя на него, сжимая в руках плечи Бэкхена. С левой стороны стоял… Ким Чонин. В белой свободной рубашке и напряженным лицом. — Кенсу, я здесь, ты слышишь меня? - Да, — почти неслышно прошептал он. — Ребята, здесь запрещено находиться толпой, кому-то из вас придется выйти, — возмущенно воскликнула медсестра. Бэкхен не слышал, он слишком глубоко погрузился в себя и замолчал, после того как его друг открыл глаза. Чанелю пришлось его подтолкнуть, практически выведя под руку. Чонин остался наедине с Кенсу. Тот все еще держал глаза открытыми. Запах стерильности всегда ассоциировались у Чонина с болью и со смертью. Еще в детстве он помнил, как дедушка лежал вот также на больничной койке с закрытыми глазами. Его тут же вывели из палаты, но Чонин понял, что дедушка умер. С тех пор он ненавидел и боялся больничных палат, даже самых безобидных.  — Я… черт, я даже не знаю, с чего начать, — начал с волнением говорить Чонин, но голос его затих сразу же после первого предложения. — Бэкхен наорал на меня, обозвал всеми возможными словами, и я не понимал, почему. Теперь понимаю… Чонин сжал обеими руками пальцы Кенсу, которые были единственным живым местом на всем теле. Тот глядел на Кима своими большими глазами и в них отражалась вся вселенская печаль мира. От этого стало так больно. Так паршиво, что Чонину подумалось, что лучше бы его пристрелили, чем он видел эту боль. — На свадьбе… я не должен был говорить тебе те вещи. Я бы все отдал, чтобы забрать их назад, но ты не хуже меня знаешь, что слова не заберешь назад, — на этом его голос сорвался, и одна слеза все же упала. Чонину показалось, что он падает в пропасть, как эта слеза. В то время как сердце Кенсу разрывалось от рыданий, и он никак не мог перестать сжимать руку Чонина. Казалось, вся его сущность, весь свет его души, вся любовь, которую, наконец, выпустили на свет, но как оказалось, света больше нет и, вообще, мир вот-вот погибнет, сосредоточились в этом прикосновении. — Я никогда не ценил того, что мне давали. Мне всегда было мало. Ты помнишь тот день, когда я поссорился с родителями и был жутко расстроенным, а ты успокоил меня и заставил посмотреть на это с другой стороны? А потом я учил тебя разным па и мы занимались любовью до самого утра возле станка, где я обычно занимаюсь практикой? Каждый день, когда я даю уроки в этом зале, я вспоминаю нас. Это было самое лучшее время для меня. Ты смеялся и говорил, что за такие извращения в Рай не попадают, а я ответил, что в Аду веселее, тогда ты улыбнулся и сказал, что для тебя уже есть место в Аду и это трон*. Кенсу, где бы ты ни был, я всегда найду тебя, но мы всегда успеем там побывать, а сейчас останься со мной хотя бы еще немножко! — шептал Чонин, держа дрожащими руками онемевшие пальцы До. Он не мог переносить новый вид Кенсу, который изменился радикально за последние шесть месяцев. Исчез его румянец, исчезла молочность кожи и блеск волос — теперь это был истощенный, худой и мертвецки бледный парень, которого Чонин никак не мог узнать. Он не знал, что этот самый парень долгое время скрывался под личиной До Кенсу. Который уже давно умер. Было бы ложью говорить, что Чонин все это время любил Кенсу. Он пытался жить без него, оставляя для себя лишь малехие крупицы — утреннее радио и красивый голос хена, интервью и альбомы с его медовым голосом, редкие встречи издалека — когда Кенсу находился в районе, где он жил и работал, Кенсу этого не видел, а Чонин останавливался и наблюдал, как Кенсу задумчиво выбирает шоколад в его любимой единственной кофейне в городе. Но не было бы ложью сказать, что он сожалел и скучал. Возможно, не следовало тогда так горячиться и просто вернуться, но дурацкая Кимовская гордость, затянувшаяся между ними тишина и молчание, которые потом стало неловко нарушить, превратившиеся в огромную пропасть размером с океан. И сейчас уже не было возможности сказать «прости, давай начнем все заново». Кольцо на его пальце навсегда вычеркнуло эту возможность. Но сейчас эта возможность окончательно пропала. Не было больше времени для этого. Время истекло. Шансы закончились, оставив после себя бесцветное тусклое и погасшее «лимит исчерпан». Кенсу не сводил взгляда с Чонина, впитывая каждую деталь и каждую мелочь. Именно таким его запомнит Кенсу, жаль только Кенсу нечего оставить после себя. -Я… всегда… — пытался сказать Кенсу, но горло раскалилось до невозможности. Чонин поднял голову и долгим взглядом смотрел на своего бывшего парня, которого все еще любил. Которого не спасешь. — Ничего не говори, теперь я буду с тобой, — воспоминания, моменты — все это протекало между ними, стирая границы. Вспомни, Ким Чонин, как ты любил. Вспомни, сколько вместе пережили. Вспомни, почему ты полюбил. И не отпускай это. Вспомни, Чонин, как мы мечтали о совместном будущем, как мы любили друг друга. Сохрани это для меня. Кенсу закрыл глаза и наконец, заплакал. Он был счастлив. Совсем немного ему было нужно для счастья, оказывается. Маленький, но такой важный шаг, который решил бы его судьбу. Но, к сожалению, запоздалый шаг. — Кенсу, я не знаю, как жить без тебя, мы ведь даже в Париж не съездили, — внезапно раздался голос. Бэкхен вернулся. Кенсу открыл глаза и взглянул в глаза друга. Тот не плакал, наоборот совсем растерянно, как потерявшийся щеночек, не понимал, почему Кенсу все чаще закрывает глаза.  — Хен, пожалуйста, останься, хотя бы ненадолго, хен, я все исправлю, — шептал Чонин, бледный и потрясенный, он цеплялся за Кенсу как утопающий за спасательный круг. Ни Чонин, ни Бэкхен не могли принять реальность происходящего. Они держались в сознании за прошлое, ожидая, что Кенсу рассмеется, снимет маску и обнимет их. Но Кенсу лишь с трудом поднял руку и указал на книгу, которую передал Чанель. Это движение далось ему очень тяжело, словно он пытался поднять несколько валунов одновременно. - Хен, хен, — шепот стал переходит в рыдания, Чонин зарыдал как ребенок, видя, что Кенсу снова погружается в сон, а его дыхание становится тяжелее. Бэкхен все еще стоял, держа в руке книгу, которую он купил для друга. «Сон в летнюю ночь» Уильям Шекспир. Из книги что-то выпало. Два наполовину сложенных альбомных листа. Одно для него и другое для Чонина. «Откройте в самом конце» — гласила надпись. Руки Бэкхена опустились и он подошел чуть ближе. Было слышно его тяжелое дыхание и свист трубок в его горле. Кенсу многое не успел осознать и сказать близким, его сознание как маяк посреди океана — то гасло, то вспыхивало. Бэкхен молча смотрел в окно, в его глазах зарождалась пустота, которую скоро развеет Пак Чанель. Чонин стоял на коленях перед кроватью и что-то шептал себе под нос, было слышно только «хен, хен, останься» и звуки жизненных показателей. До Кенсу многое не успел осознать и высказать, но самое основное он держал у себя перед глазами — образ Бэкхена и Чонина, людей, которых он любил больше всего на свете и он не жалеет об этом. Каждый делал его счастливым по-своему. Сознание снова вспыхнуло. Его звали. Чанель все еще стоял в коридоре, пытаясь быть сильным, пытался унять дрожащие руки и колени, но был так и не в силах выдержать, как его друг и его парень умирают вместе с Кенсу. До Кенсу умер через два дня в тринадцать ноль один. Дорогой Бэкхен, ты знаешь, что я считаю подобное банальщиной, но мне захотелось сказать последнее слово, потому что говорить я уже могу с трудом. Помнится, ты мне говорил, что люди после смерти никуда не попадают. Они просто растворяются в воздухе. Спешу тебя уверить, как будущий правитель Ада, души людей после смерти не растворяются, я тебе об этом расскажу, но чуть позже, лет через пятьдесят, хотя надеюсь, мы с тобой не встретимся. Даже не думай после моей смерти впасть в страдания и депрессию, Чанель не заслужил этого — позволь ему помочь тебе. Вы отличная с ним пара, я тебе это еще с первого курса говорил. Обязательно повидай мир, обещай мне это. Встретимся в Париже, Твой друг, Д.К. Пы.сы. ладно, позволяю тебе забрать все мои коллекции. Не скучай. Люблю тебя.