Палатка

Киллуа неожиданно для себя измотан долгой утомительной дорогой, жалящим знойным солнцем, иссушающим пыльным ветром. Чёртова песчаная степь совсем не то место, которое могло бы ему хоть как-то понравиться. Здесь странные пряные запахи в раскалённом сухом воздухе, и жуткие живые шорохи, и холодные минусовые ночи. Днем же тени практически нет, а пыльная земля будто поёт по ночам — угнетающе и скорбно. Круглые колючки катуны танцуют вприпрыжку по ветру, стараясь обогнать друг друга, тщетно рассеивая семена. Они ломкие и цепкие, острые и иногда шипастые, неприятные мёртвые растения. Мир вокруг лишён уюта и ярких красок, Киллуа в нём абсолютно чужой. Странно, что так любивший густые, пышные леса, полные зелени и жизни, Гон вдруг забрался в такое гиблое место. Редко, но здесь встречаются группы низких, усохших коренастых деревьев, с них жутко пялятся лысоголовые птицы-падальщики, с пустыми, словно у брата Иллуми, чёрными глазами. То тут, то там мелькают истлевшие трупы диких животных, белеют на свету начисто обглоданные кости. Киллуа бежит, не оглядываясь, вздымая за собой клубы медленно оседающей пыли; лёгкая белая ткань, которой он замотал голову, лицо и плечи, вся потемнела от забившейся в неё грязи. На зубах противно скрипят редкие песчинки. Он старался не останавливаться ночевать, чтобы совсем не промерзнуть до костей во время сна, днём же отдыхать мешала пятидесятиградусная жара. Холод и жар смешиваются, иссушают, истощают запас сил, и впервые за долгое время Киллуа уже не уверен, сможет ли добраться. Он не может себе признаться, что за три дня пути безбожно вымотался: словно растерял всю свою закалённую сноровку. Словно потерял себя, потому, что всё время ощущал нервозный страх перед грядущей встречей. Странный, навязчивый страх того, что всё снова пойдет не так, надломится, что их тёплые дружеские отношения с Гоном больше не смогут стать такими беззаботными и весёлыми, как прежде. Киллуа делает последние усиленные рывки, стремительно сокращая оставшуюся дистанцию, и сам себе не верит, когда в наступающую ночь, наконец добирается до заветной цели. Небольшой лагерь возникает впереди неожиданно-ожидаемо, как причудливое желанное видение, и чем-то напоминает спасительный оазис. Гон видит его издалека, тут же бросает свои дела и счастливо кидается к нему. Он смеётся и приветливо машет руками, резво бежит навстречу. Киллуа улыбается ему и не может возражать, когда Гон ловит его, замыкая сильное кольцо рук у него за спиной. Гон долго мнёт его плечи, щекотно щупает ладони, словно не верит, что видит друга перед собой. Уставшее вымотавшееся тело на крепкие тёплые прикосновения-объятия отзывается тем, что предательски тяжелеет, расслабляется. Киллуа покорно позволяет размотать с себя запылившиеся тканные обмотки, поддерживающе приобнять, проводить к потрескивающему жаркими углями кострищу. Гон наливает из чугунного подвесного котелка терпкого чёрного чая в большую щербатую кружку, усаживает на твёрдый кусок ровного сухого полена недалеко от своей расставленной походной палатки. Киллуа пьёт маленькими глотками, не обращая внимания на лёгкую ароматную горечь, постоянно поднимая на него заинтересованный взгляд. Сейчас Гон кажется ему немного чужим. Должно быть оттого, что Киллуа так вот низко сидит, поджав под себя ноги, смотрит снизу вверх, и Гон в его глазах выглядит прямо-таки здоровенным взрослым парнем. А когда Гон его обнимал, разницы с прежним Гоном вроде не ощущалось. Но ведь разница была? Он стал ещё более смуглым, загорелым, набрал мышечную массу с их последней встречи, а глаза у него кажутся еще светлее и ярче. Но из-за игры пламени костра они то блёкнут, то снова окрашиваются в тёмно-медовый. Мир перед Киллуа мутится и плывёт. А Гон перед ним всё мельтешит и мельтешит, не давая себя толком как следует рассмотреть. Он не говорит ничего ни о них самих, ни об их дружбе, только постоянно случайно касается — кажется, будто бы невзначай. Киллуа не может возражать, ведь он сам безумно соскучился. И по таким невинным дружеским соприкосновениям — тоже. Пусть для Гона он только лучший друг без подтекста. За время, проведенное вдали, с Аллукой, Киллуа хорошо разобрался в своих непростых волнительных чувствах. И смирился с тем, что будет всегда молчать о них, чтобы ничего не усложнять, чтобы не возникло препятствий для их прежних отношений, для их драгоценной дружбы. У Гона интересная увлекательная работа, у него, возможно, есть красивая милая девушка. На самом деле Киллуа не хотел приходить на встречу, не хотел реального подтверждения своих домыслов, вот только Гон так ухищрённо его пригласил, что отказаться просто не получилось. Долго ходил вокруг да около, а затем ловко развел на слабо. Киллуа с досадой ощущает в себе усталость и угнетающую апатию, тогда как Гон выглядит ещё более энергичным и задорным, чем был раньше. С каждым глотком чая согревающее успокаивающее тепло опускается от горла к желудку, а потом словно расходится по всему телу. И всё больше хочется только спать. Из головы постепенно исчезают собранность мыслей, подходящие слова, которые он мог бы ответить. Поэтому говорит один Гон. Что-то весело рассказывает, показывает руками на оцепленные, вычищенные узорчатые окаменелости, на словно изрытую мышами зыбкую землю, и трогает, трогает за голое плечо, за спину, скользящим прикосновением гладит поясницу, хотя возможно это Киллуа уже чудится. Его голос кажется обволакивающим сонным маревом, вместе с теплом и спокойствием окончательно убаюкивает. Киллуа через силу зевает в опустевшую кружку, стараясь сделать это незаметнее, и из последних сил открывает слипающиеся глаза как можно шире, чтобы они не закрылись. Но справиться с собой он не может — слишком много накопилось усталости и стресса за последние пару дней, слишком много сил ушло на решение всегда молчать о самом важном и волнительном, о том, что он безнадежно влюблён в Гона. В своего лучшего друга! Тот наверняка обидится или разозлится, что Киллуа вот так наплевательски отнесся к его рассказам и демонстрациям занятия. Что ж, будет еще одна витиеватая трещинка в потрескавшейся каменной плите их добрых отношений. Думая об этом сравнении, Киллуа теряет остатки сознания и тяжело заваливается на бок, уже не видя, что склоняется прямо в вовремя подставленные чужие руки. *** В себя он приходит в подсвеченной золотом темноте, лежа в тепле на мягком, и от неизвестности Киллуа весь рефлекторно напрягается, опасливо дергается. — Тшшш, — тут же успокаивающе произносит Гон сбоку и прижимает пальцы к его губам, призывая к молчанию. Киллуа впервые за несколько дней так удобно, очень комфортно и уютно просто лежать. И он расслабляется, но тут же осознает, что полностью раздет, мышцы живота невольно поджимаются, когда второй рукой Гон медленно ведёт по ним влажной прохладной марлевой тряпкой. Киллуа готов поклясться, что подавился бы своим сердцем, которое взволнованно подпрыгнуло к самому горлу, если бы это было возможным. — У тебя тепловой удар, — объясняется Гон и ведёт рукой ниже по обнаженному телу, влажно касается бедра и ещё ниже, щекочет растрепавшейся ниточкой коленку, а потом по бокам поднимается обратно к груди, и Киллуа мелко дрожит от холодной влаги в чувствительных жарких местах своего тела. В голосе Гона нет ни капли сожаления о том, что это из-за его вынужденного настойчивого приглашения Киллуа заболел. В небольшой, плотной походной палатке не совсем темно, в дальнем углу, у входа, тускло мерцает что-то, похожее на неонового люминесцентного светлячка-фонарика. Гон к нему повернут спиной, так, что на его лицо в профиль падает самая густая тень, но Киллуа по голосу слышит, что он улыбается. И тут Киллуа всего бросает уже в озноб: Гон снова проходится по его телу влажным и мягким — на этот раз он ведёт по внутренней стороне ноги снизу вверх, прямо до паха, и бережно растирает поджатый к животу, потяжелевший член — касаясь его и прохладной тканью, и горячими пальцами. Киллуа сам для себя неожиданно дёргается от панической судороги, в крошечной и без того душной палатке вдруг становится совсем нечем дышать, грудь сдавливает от волнения, будто Гон не обтирал её, а уселся сверху и плотно сдавил коленями шею. — Тшшш, — повторяется Гон, а потом убирает пальцы от губ, ласково трогает-гладит за щеку. Киллуа шумно выдыхает и послушно молчит, ведь это не может быть взаправду. Он просто-напросто перегрелся за последние пару дней и теперь видит очередной желанный сон, которых видел уже бесчисленное множество с тринадцати лет. Сон, в котором кожа у Гона жарче, чем у него самого, кому положено быть в болезненной горячке. Гон склоняется и ложится, вытягивается рядом, притирается всем своим массивным телом как можно ближе, откладывает влажную ткань в сторону и медленно гладит двумя руками, трогая везде, где может дотянуться. Ладони у Гона шершавые, очень широкие и все в огрубевших мозолях, под ними кожу немного игриво покалывает — ощущение странное, но приятное. Гон нерешительно тычется лицом в лицо, и его дыхание кажется обжигающе-горячим, как палёный на пустынном солнце воздух. Его опавшая челка несколько мгновений щекочет лоб, пока он не находит губы Киллуа и не прижимается к ним. Легко и невинно скользит сухими губами по таким же сухим, немного обветренным. И Гон тут же резко отстраняется, словно болезненно укололся. В неясной подсветке ночника Киллуа видит его дрожащий острый блик у зрачка, прожигающий серьезный взгляд. Он странно отрешённый, почти пустой и даже немного чужой, а вот руки у Гона очень свои — такие настойчивые и жадные. Он снова оглаживает Киллуа, а потом своевольно разворачивает его на бок и пылко прижимается сзади. Гон касается уха жарким выдохом, мягко прихватывает мочку уха губами, чуть сильнее зубами, оставляет мокрый след языком и легко дует на него, такая ласка чуть щекочет, по-особенному очень заводит. Киллуа взволнованно дёргается, словно в лихорадке, и дышать ему становится ещё тяжелее, а распалённое тело чешется в нескольких местах одновременно, сладко трепещет, и его эрекция подрагивает, пачкая живот тёплыми каплями липкой смазки. Но Киллуа это всё просто снится! Гон его лучший друг, он никогда бы не стал..! А тот закидывает сверху тяжёлую ногу на бедро, вжимается всем телом и трётся, трется давая почувствовать своё возбуждение, его отчётливо крупное мужское достоинство нежной твёрдостью упирается в поясницу. Гон тоже совершенно раздетый, его атласная кожа легко, приятно скользит по коже Киллуа, и их тела быстро покрываются влажной испариной. Он настойчиво давит всем телом, не прекращает наседать сзади, под его неумолимым напором Киллуа постепенно придвигается к низкой, скользкой, вспревшей ткани палатки, а та — очень промозглая и холодная. Такой существенный контраст температур напоминает, что всё происходящее не может быть сном. Где-то там — холод степной ночи, а тут, рядом — обезумевший от желания Гон длинно лижет языком, хищно покусывает за шею у кромки роста волос, тяжело, возбуждённо дышит Киллуа на ухо и шарит руками по его телу, гладит и гладит, много трогает, пощипывает чувствительные соски, безостановочно трётся своим твёрдым членом о задницу — всё сильнее и сильнее. Когда он с размаху загоняет член Киллуа между ягодиц, прямо в промежность под яички, и начинает судорожно двигать бёдрами, звонко хлопаясь кожей о кожу, Киллуа напрочь теряется в волнительных ощущениях такой желанной близости с Гоном и начинает откровенно стонать, глухо и часто. Пот смешивается с потом Гона, тело переполняет всё более жаркое, ослепительное наслаждение, Киллуа, забывшись, начинает толкаться Гону в крепко сжатую на болезненной эрекции влажную ладонь, уже не замечая, что тот подстроился и теперь откровенно трахает его между сведённых бедер в темпе, который Киллуа сам ему задаёт. Внушительный член Гона жестко массирует крупной рельефной головкой зудящие, отдающие пульсирующей натянутостью яички, тычется в основание члена Киллуа, но Гону этого мало, и он пододвигается ещё ближе, ещё плотнее, вжимается с таким рвением, будто хочет втереться Киллуа в кожу. Теперь толком не разогнаться — их члены плотно прилегают друг к другу стволами: у Гона такой длинный, что у него без проблем получается ласкать двумя руками их оба, и Киллуа продолжает ёрзать на отсыревшем спальнике, тереться, лаская Гона ягодицами. Он сладко спускает ему в ладони, когда Гон сжимает его особенно сильно и грубо, Киллуа отчаянно вдавливается лбом в холодный брезент, исходится лихорадочной дрожью, и неумолимо навалившийся на него Гон почти рычит и задыхается от пьянящего удовольствия, и так жадно впивается в шею, словно хочет откусить кусок или отпить у Киллуа крови. Киллуа часто хватает воздух ртом, пока не вспоминает, что вроде бы задыхался. Странно, но уже спустя минуту приходит понимание, что теперь ему намного легче, хотя он весь мокрый, липкий, потный, и от Гона по-прежнему невыносимо тяжело и жарко. А тот, кажется, и не собирается отодвигаться, лишь неторопливо вытирает руку, перепачканную их общим семенем, о ту самую полусухую тряпку. Его ладонь слегка подрагивает, Гон бегло скользит ею по Киллуа, кладёт ему её на грудь слева, где под рёбрами взволнованно бьётся сердце, так и замирает на неопределенное время. — Тшшш, — зачем-то шепчет он прямо на ухо, словно Киллуа перепуганный ребенок. Повисает молчание, только пески шепчутся снаружи. Киллуа больше не знает, как ему быть. Вот он и дождался, чего хотел, отношения с Гоном больше не будут прежними. Но ведь это только пока? Завтра поутру он проснётся, и они снова станут натянутыми, почти никакими… Тело тяжелеет от неги, постепенно остывает и, несмотря на то, что Гон сзади, всё такой же горячий, словно печка, Киллуа вдруг становится до дрожи холодно. Тот словно чувствует эту перемену и натягивает на них сбившийся вбок шуршащий полог спальника, как обычное одеяло. Извне доносится резкий, жуткий, разрывающий душу вопль, и успевший задремать Киллуа опасливо вздрагивает. — Это птица-падальщик, поедает самого слабого из своих птенцов, — успокаивающим тоном поясняет Гон. — Спи. Киллуа вздыхает, вспоминая своих причитающих опасных родителей и драгоценную беззащитную Аллуку. Но сейчас Аллука в безопасности. Учится под опекой и внимательным надзором Леорио на доктора. Жаль, что всё произошедшее — просто очередной бредовый сон. Киллуа одновременно хотел и не хотел уходить, а так, после случившегося, он мог бы снова остаться с Гоном. Возможно, даже навсегда. *** Его будит солнечный свет, яркий и навязчивый — прямо в лицо, от него под веками все окрашивается красным. Тёмный защитный полог палатки поднят и закрёплен тугими плетёными повязками, Гон, согнувшись, стоит сбоку, пропуская косые лучи полуденного солнца к Киллуа. Он в подвёрнутых зелёных штанах, облегающей тёмной майке с неясным узором, голова повязана серой банданой. Гон приветливо улыбается, а в руках у него полупрозрачная тарелка с какой-то ароматно пахнущей едой и блестящая на свету металлическая ложка. Первым делом Киллуа удивляется не тому, что он так замечательно отоспался, а тому, как Гон внушительно вырос, и почему же он вчера этого не заметил? А потом приподымается на локтях и вдруг осознаёт, что под тонким спальником лежит абсолютно голым, что шея вся горит, что... Их безумная страстная ночь, всё, что вроде было не на самом деле, вдруг встаёт перед глазами. Киллуа заливается краской и комкает пальцами шуршащую ткань, забывает, что человеку нужно дышать. Он не знает, что ему теперь-то делать! А Гон влезает к нему в палатку — легко, ловко, и сразу оказывается рядом, чересчур близко. Киллуа только и успевает заметить, что его ладонь теперь наполовину больше кисти самого Киллуа, что плечи такие широкие, что совсем заслоняют яркий свет. Гон нависает и приобнимает его, и целует в губы — не еле ощутимо, невесомо, как ночью, а уже по-взрослому, с языком и слюной, долго и сладко, так приятно, что Киллуа не может ему не отвечать. Поцелуй длится и длится до тех пор, пока увлёкшийся Гон не вспоминает, что в свободной руке у него полная тарелка. Тогда он отстраняется, отодвигается вбок и протягивает её Киллуа. Вернувшееся солнце пляшет пятнами на его тёплой улыбке. Киллуа, не придумав лучшего поведения, молча принимает предложенное и ощущает на языке лёгкий привкус корицы. — Тебе было хорошо со мной, Киллуа? — внезапно и откровенно спрашивает Гон. — Правда же, хорошо? Он пристально смотрит ему в глаза, очень серьёзно, как смотрел много раз раньше, смотрит так, будто видит насквозь всю душу. Тогда Киллуа не мог соврать, не может и теперь. Киллуа просто кивает, опуская пылающее лицо. — Ты мог мне возразить, — настойчиво продолжает Гон, проигнорировав, словно забыв, что он своевольно раздел человека в забытье и беспрепятственно касался его голого тела, как ему хотелось, проводя свое неоднозначное лечение. Но с другой стороны, Киллуа оно помогло! И он не встревает с напоминаниями об этом, терпеливо ждёт, пока Гон выскажется. — Я не сдержался. Но ты тоже хотел, я видел, — Киллуа немного шокирует, что Гон говорит о случившемся, объясняется, что для него произошедшее нечто большее. И, словно прочитав его мысли, Гон прибавляет: — Для меня это много значит. Для тебя тоже, так? — но он скорее внушает, а не спрашивает. Мягко, спокойно, настойчиво, подкрепляет это прикосновением, невесомо гладит плечо, плавно спускается к ладони, уверенно переплетает их пальцы. Киллуа поднимает голову и встречается с его серьёзным взглядом. Он помнит и этот взгляд. Такому Гону лучше не пытаться лгать. И Киллуа медлит, но снова положительно кивает ему. — Ты ещё так и не придумал, чем хочешь заниматься? — Гон непосредственно, словно пытаясь отвлечься, берет из тарелки Киллуа крупную красную ягоду, но не ест, а тискает растирает в пальцах, пачкается в розоватом липком соке. — Нет, — отвечает Киллуа прямо и просто. Вместе с этим на душе у него становится намного легче и спокойнее. — Оставайся со мной, — предлагает Гон, как когда-то давно предлагал на Китовом острове. — Полностью со мной. И теперь они оба понимают, что именно это значит. — ...Хорошо, — соглашается Киллуа. И мягко, ответно сжимает пальцы Гона. Тот снова расцветает в улыбке. Киллуа слабо, нерешительно улыбается в ответ. Степь так степь. Копаться в грязи — ну и ладно. В конце концов, когда Гон рядом, ни одно место и ни одно дело не может быть скверным.