Палатка

Палатка продавлена так, что вогнутый внутрь купол её материала почти достал до лица. В нём собрана дождевая вода, и Киллуа кажется, что она переливается, вибрирует, словно бесформенный живой организм. Так затухающе бьётся сердце, из которого постепенно уходит жизнь, вспоминает Киллуа и ёжится под боком у Гона. В отличии от способного жить, вода абсолютно ледяная, степной ветер своим дыханием втолкнул в неё жалкое подобие жизни, попутно превратив их с Гоном убежище в настоящий холодильник. Ночной мороз пропитал его, тронул каждую вещь, и двух людей, втиснувшихся друг в друга под промозглыми, негреющими спальниками. Холод несётся с ветром, идёт от земли, наполняя пространство палатки специфичным могильным запахом. Холод, кажется, пробрался сквозь кожу и поселился внутри, потому, что Киллуа вдруг задаёт себе вопросы: А что он вообще делает тут? Разве здесь его место? Спальник Гона широкий, и он во сне отодвинулся, словно хотел быть подальше, отчего Киллуа только сильнее продрог. И Гон не прижал к себе, не обнял хотя бы для того, чтобы согреть. Может быть, Гон привык быть один и никто ему не нужен? И только Киллуа, как наивный дурак, торопился к нему сюда на край света, чтобы питаться безвкусной пресной кашей, копать траншеи в заиндевелой грязи, позволять Гону откровенно касаться себя так, как тот пожелает, чтобы было нескучно по ночам… Холод словно парализует все хорошие воспоминания о том, как им с Гоном было хорошо тут вдвоём, пока погода не начала портиться к неминуемо грядущей зиме. Холод ввергает в уныние и ужас, теперь темнота вокруг больше не кажется по-серому прозрачной, дающей видеть около-намеченные детали, а угнетающей, совсем плотной, беспроглядной, в какую Киллуа иногда сажали дома, чтобы он смог в полной мере раскрыть заложенные в себе способности. Киллуа громко выдыхает, а во рту ощущается солоно-металлический привкус, словно он глотнул свежепролитой крови. Начинает казаться, что приближаются дребезжащие гудящие звуки, их всё крепнущие отголоски заполняют бесшумную сейчас степь, перекрывают перешелесты ветра, тихое дыхание Гона. Шум обступает, забивается в уши словно пустынный вездесущий песок, и становится нечем дышать. Звуки нарастают, делаясь всё громче и громче, Киллуа кажется, что он сейчас оглохнет от криков боли и кровавых задыхающихся всхлипов, и предсмертных хрипов умирающих, а потом вспоминает, что уже слышал все эти звуки, что это он убил тех, чьи голоса складывались в монотонный гудящий шум. Убил когда-то не совсем быстро, без особых сожалений. И тогда Киллуа забывает о том, что до изношенного материала, дающего им хлипкую крышу над головой, нельзя дотрагиваться. Забывает, что он не хотел тревожить глубокого сна, смертельно уставшего за три дня, Гона, да ещё много чего не хотел — например, сомневаться в нём сейчас, когда у них всё так хорошо и прекрасно. Стоило бы засомневаться в себе — в таком слабом, беспомощном перед дьявольским шумом, заполнившим уши и голову так, что та кажется вот-вот лопнет по черепным швам, забрызгав всё вокруг влажными тёплыми мозгами. А потом думать становится невозможно — Киллуа отчаянно встряхивает головой, он пытается освободиться, сделать бросок вперёд, сам не зная чего хочет — бросить Гона потому, что тот, как показалось, проявил чёрствость, избавить Гона от себя потому, что сам Киллуа — опасный убийца, не способный быть по-настоящему верным, или просто нестись по закоченелой грязи куда глаза глядят, чтобы добраться до безопасного места, где голоса стихнут. Он ломано дёргается, пытается встать забывая, что спальный мешок застёгнут на молнию, забывая кто он и где, сливается в одно с обжигающим холодом, пролившимся вместе с водой на волосы, лицо, шею, грудь, и Киллуа кричит, кричит, зажимая голову одеревенелыми пальцами, пытаясь перекричать голоса, не замечая, что Гон уже обнял его так крепко, словно хотел раздавить. Киллуа не сразу приходит в себя, некоторое время ему кажется, что один из убитых им, полуразложившийся мертвец, касается его тела ледяными распухшими пальцами, и он кричит Гону прямо в ухо, но потом узнает его голос и словно просыпается. Гон на ухо шепчет ему что-то, словно беспокойному маленькому ребёнку, прямо по слогам, и Киллуа лишь по тёплой интонации способен понять, что это что-то мучительно нежное и, наверное, глупое. Но оно действует гипнотически, будто согревает изнутри. И Киллуа постепенно успокаивается, расслабляется, согревается ещё сильнее, хотя вокруг их с Гоном тел теперь ни одной сухой, и тем более тёплой нитки. Киллуа дышит всё ровнее, пытаясь подстроить своё дыхание под неспешные прикосновения обветренных губ Гона к лицу. А потом Гон раскрывает их целиком, тащит Киллуа в сухой угол. Где-то должен быть запасной сухой спальник, но Гон и не думает им воспользоваться. Он трётся о Киллуа, пока им не становится ощутимо теплее. Гон груб и напорист, теперь Киллуа кажется, что недавняя нежность была просто желанным сном. Гон откровенно и почти зло говорит, что не позволит Киллуа никуда уйти, и Киллуа приходится его слушать. А потом добавляет, что хотел дать Киллуа время свыкнуться, но больше он не может ждать, пока тот привыкнет к тому, какие у них теперь особенные отношения, и поэтому… Что он имел ввиду Киллуа успевает понять, когда Гон снова обнимает его так, словно решил выдавить из него жизнь. Киллуа уже полностью в себе, и теперь ему кажется, что это Гон обезумел, настолько тот становится порывистым и агрессивным: он подминает под себя, грубо вклинивается, устраивается между ног, плотно вжимается своим твёрдым, будто каменным, членом между ягодиц. В отличие от остальных частей тела Гона — член очень тёплый, почти горячий, он отлично ощущается сквозь тонкую натянутую ткань трусов. Киллуа не понимает — горячий ли его собственный, в ушах снова начинает шуметь, и становится ясно, что недавний приступ клаустрофобии был вовсе не сном. Он слабо дёргается, хочет сказать Гону, что не хочет секса, что ему плохо, так же плохо, как когда он, не так давно, был нездоров, даже хуже. Голова в затылке так болит и ноет, что есть подозрения, что там спрятана ещё одна игла, но тело одеревенело, как у несвежего мертвеца. Киллуа только жалобно стонет, забывая, что умеет первоклассно драться и пользоваться нэн, впервые в жизни забывая о своей немалой силе. Он только помнит, что отлично приучен терпеть боль, и если Гон сейчас решится на то, на что не шёл пару недель — пропихнёт в него свой здоровенный член без какой-либо подготовки, Киллуа это легко стерпит. Однако Гон ничего такого не делает — только вдавливается сверху весом всего своего крупного тела и продолжает говорить успокаивающим низким тоном. Теперь что-то приятное, что-то, больше подходящее для девчонки, произносится властным голосом, голосом, не терпящим рядом с собой никаких других голосов, и те постепенно умирают вместе с холодом, потому что оказывается, что если просто прижиматься к Гону, обнимать и притираться к нему — так будет гораздо теплее, чем под отсыревшими спальниками. Так даже почти жарко. За теплом возвращается и способность заснуть. Киллуа просыпается уже частично лежа на Гоне сверху — своевольно закинув на него ногу и обняв рукой поперёк груди. Всё ещё пахнет отсыревшей землёй и прелостью, но воздух в палатке изрядно прогрелся. Где-то вдалеке, в невысокой зелёной рощице щебечут утренние птицы. Сонный Киллуа поднимает голову, оглядываясь, и тут же вспоминает ночь, после чего он весь подбирается, виновато втягивает голову в плечи. Ему ужасно стыдно за то, что он хотел бежать, стыдно за то, о чём думал, и то, что на мысли были свои причины — вовсе не оправдание. Если отбросить нечто, сродни безумия, Киллуа хотел бежать от того, что Гон не говорил ему самых нужных слов и мог никогда их не произнести. Но теперь уже было поздно бежать или поддаваться тому, что прививали ему в семье: что Золдики не должны никого любить — даже супругов, детей ещё — допустимо, но и к ним нужно избегать сильных чувств. Поздно потому, что Гон Фрикс говорил ночью, что любит его, и найдет везде, куда бы Киллуа ни отправился. И эти слова были вовсе не пустым звуком, ведь Гон сумел найти даже Джина. Гон молча погладил его кончиками пальцев по голой спине, и Киллуа ощутил, что даже без нэн, тот сильнее него. — Ты знаешь, — сказал он внезапно, дрожащим, но серьёзным голосом, — Внутри меня живёт монстр. И ночью… Киллуа замолчал, подбирая правильные слова. С долины налетел резкий порыв ветра, теперь уже несущий утреннее тепло и сладковатый запах расцветших цветов, сильный, такой, что хлипкая, изношенная ткань палатки не смогла сдержать его и он взлохматил Киллуа чёлку. — Не в тебе одном, — серьёзно ответил Гон, убирая волосы с его глаз. Затем их взгляды пересеклись, и в полусумраке улыбка Гона показалась Киллуа по-незнакомому жуткой. — Я действительно долго ждал, — добавил Гон и провокационно толкнулся бёдрами снизу. Киллуа тяжело сглотнул, бегло вспоминая о том, каким Гон был деликатным даже прошлой ночью, и что он сам сердился на него за это, но теперь, когда Гон так хищно смотрел на него, становилось ясно, что такого больше никогда не будет. Не будет миндальничания и подростковых, осторожных ласк перед сном. Теперь Гон не отпустит его спать, не измотав любовью так, чтобы не оставалось сил на всякую ересь вроде грошовых страхов или начинающегося безумия. И, черт возьми, это было не просто неплохо, это завело так, что Киллуа кинуло в жар предвкушения. Кровь ударила ему в голову, как самое дорогое многовековое вино, прогнав оттуда все отголоски ночной боли, добавила наглой смелости. — Докажи, — с вызовом потребовал он. Короткое слово, почему-то на слух прозвучало так же глупо, как ночные признания Гона. И когда тот потянул Киллуа на себя, чтобы поцеловать, они соприкоснулись улыбками, которые выглядели так, что практикующий, опытный психиатр, увидев их, сразу бы предположил, что оба их обладателя безумны