Палатка

Киллуа с детства привык считать свои руки инструментом для убийств, ничем большим. Ну, еще они годились для того, чтобы доносить ко рту пищу, да обслуживать себя. Его рук, перепачканных кровью, должны бояться даже коснуться. И их прикосновение к другим должно было завершаться чьей-то смертью. Киллуа пропускает жесткие волосы Гона сквозь пальцы, ласкает подушечками мягкую кожу у его уха. Гон жмурится от удовольствия. Гон задерживает дыхание и тепло улыбается. Киллуа с детства привык к тому, что отец не ласкает руками его мать, так как он видел по телевизору, делают некоторые супруги. При детях этого не бывало, но и наедине, он уверен — тоже. Сильва всегда подчеркивал, что лишние прикосновения — зло. Что Золдики не могут прикладывать к кому-то ладоней, не желая убить. Киллуа мягко гладит Гона по скуле, скользит по крыльям носа прямо к губам. Гон страстно прижимается ртом к его кисти, да так и замирает. Киллуа с детства привык считать, что старшие в семье насчет него правы. Его родные всегда были слишком убедительными, только вот их правота всегда держалась на силе: на страхе, что внушали собой, на иголке в чужой голове. Гон оказался убедительнее их всех: деда, матери и отца, братьев. А правота Гона почти всегда держалась только на страсти. На врожденных даре убеждения и харизме. Киллуа долго слушает, каким голосом тот шепчет, что у Киллуа самые умелые руки на свете. Что он — самый лучший помощник для археолога. Киллуа невольно вспоминает, что уже четыре года не убивал. Что он действительно творит чудеса реставраторскими кистями, помогая Гону работать. От его слов по телу льется тепло, и каждому хочется верить. Гон нашептывает, казалось бы, неуместные между ними комплименты: каждое слово выливается в прикосновение, каждый выдох опаляет кожу. Киллуа отвык от своей семьи… может, чересчур поздно, но он гордится тем, что вообще сумел навсегда от них отойти. Сейчас он продолжает общаться лишь с Аллукой, уже студенткой. Возможно, не желать видеть родню не слишком правильно. Но Киллуа давно себе уяснил — что плохо одному, хорошо другому. Самое главное, что Гону с ним хорошо. Киллуа сам зажмуривается, когда Гон начинает медленно вылизывать его пальцы, втягивая в рот то один, то другой, рисуя на них узоры кончиком языка. И охотно раскрывается навстречу, обнимает Гона ногами, когда тот мягко подминает его под себя. Гон входит в него, продолжая ласкать ртом его руку, которую теперь крепко держит за запястье. Он толкается внутрь горячо и быстро, но губами и языком умудряется двигать по-прежнему медленно. Киллуа когда-то привык считать, что у него никогда никого не будет помимо семьи. Что он не сможет ни с кем делить жизнь, разве только по выгоде, ради наследников. Страх перед вечным, пустым одиночеством сломал что-то внутри него навсегда. Этот страх иногда просыпается в совершенно неуместные моменты. Как сейчас вот. Второй рукой он, словно пугаясь, что Гон вдруг исчезнет, с силой вцепляется в его плечо, оставляя длинные царапины. Киллуа не выдерживает и кончает, ощущая, как Гон, после того как ему впились в спину, стонет в экстазе, на последнем звуке прикусывая его пальцы. И страхи, и воспоминания снова легко забываются. Гон, пока так и не выйдя из него, прижимается губами к запястью, туда, где хорошо ощущается безумное сердцебиение, благодарно давая понять, что всегда будет рядом.