Палатка

Гон просил не открывать глаз, да я и сам не уверен, что хочу. Сложно отдаться во власть своим чувствам. Забыть о том, что тело предательски дрожит, как никогда еще не случалось. Приходится довериться Гону, полностью открыться. Без зрения осязание, кажется, обострилось, от прикосновений губ к телу хочется кричать. Гон медленно, мучительно медленно целует в шею, грудь, живот, спускаясь все ниже. Его губы чувствуются как открытый огонь. Перед закрытыми глазами мелькают золотые вспышки, они отвлекают от слежки за чужими руками на себе. Те так лихорадочны, будто бы у Гона их одновременно пары четыре, не меньше. С таким напором сложно поверить, что у него все под контролем. Но, как ни странно, это так. — Расслабься, — просит уверенный голос, немного охрипший от возбуждения. Чужое дыхание щекотно касается живота, но тут же на миг отдаляется. А следом, почти в ту же секунду, приподнявшийся член получает свою порцию ласки от нескольких сильных, горячих выдохов. Лицо Гона, его губы так близко, что вот-вот прикоснутся к нему, хочется этого, но все ещё стыдно просить, стыдно забыть, как долго мы были друзьями, и перейти черту. Но Гон не позволяет думать об этом, не позволяет думать ни о чем, кроме себя. Его губы влажно притрагиваются к коже. Ощущения настолько ошеломительны, так приятны, что руки до онемения напрягаются, а затем кулаки непроизвольно сжимаются, ногти вспарывают ладони, пальцы на ногах растопыриваются и так застывают, сведенные вереницей мельчайших судорог. И нечем дышать, и так невозможно приятно, и Гон торопится втянуть в рот головку и водит, водит по ней языком. Вспышки перед глазами сливаются в дурманящее своей теплотой марево — желтое, словно песок. В этом мареве остается лишь беспомощно дрожать, наслаждаясь ласкающим ртом, все глубже вбирающем в себя член, и немного шершавыми пальцами Гона, ласкающими подобравшиеся яички. Оргазм все ближе, и стыдливость полностью исчезает — больше не стыдно даже за то, что дрожь становится все сильнее. Но вдруг палатку встряхивает так, словно кто-то решил сдернуть ее с места. Шквал ветра задувает внутрь струю пыли, перемешанной с песком. Приходится отвлечься, чтобы прокашляться. Гон тоже отвлекается, прерывается, поднимает голову. Из-под слипшихся от пота ресниц неясно видно, как расширяются его ноздри. — Это не дождь, — говорит он. — Черт, песчаная буря. После нескольких взмахов ресниц зрение проясняется. Теперь четко видно, что в руках у Гона не что иное, как прозрачный, словно стекло, тюбик. Выходит, именно сейчас Гон решил пойти до конца и заняться сексом с… проникновением… Если можно было бы провалиться от новой, беспощадно-сильной волны смущения сквозь рыхлую, на две трети состоящую из песка землю, то сейчас самое время попробовать. Вот только пошитое из суперпрочного материала дно палатки не пустит! — Все засыплет, — вдруг говорит Гон и улыбается, несмотря на очередную порцию пыли. — Наши траншеи все заметет. Зато палатка — прочная. Вид у него такой беспечный, что тянет ударить. Возбуждение забывается и спадает, и уже хочется заорать, чтобы Гон прикрывал брезентом или хотя бы своей наглой задницей, черт возьми, результаты многодневного труда, но ничего не выходит. Потому что реакцию Гон замечает. И гладит раскрытой ладонью, заставляя влажный от своей слюны член запульсировать, заставляя тело вспомнить о неслучившейся разрядке и заметаться в ее предвкушении. — И фиг с ним, — добавляет Гон. — Ты только потерпи минутку, я сейчас застегну молнию. Он в самом деле отползает ко входу в палатку и принимается возиться с заевшим язычком. Вдвойне безответственно! Стоило вот доверяться ему с этими… раскопками! Остается только понадеяться, что он так поставил палатку, что буря ее не сдует. А еще — по-быстрому подрочить себе, пока Гон отвернулся. Дрочить и стараться не смотреть, как сходятся мускулы у него на лопатках. А еще закусить губу, чтобы не заскулить и не выдать до чего он довел — до возбуждения, настолько сильного, что не долго и заорать так, что станет слышно в ближайшем городе, до которого триста с лишним миль. Но кончить почему-то не удается. Видимо потому, что Гон вдруг оборачивается. И от его взгляда тело деревенеет. Глаза у него внезапно становятся ярче желтых вспышек, недавно виденных сквозь неплотно сомкнутые веки. В полумраке огонек в них кажется хищным. — Продолжай, — просит Гон, разворачивается весь, вставая на четвереньки и так медленно приближаясь. Медленно, очень медленно, и так внимательно, нагло смотря. А руки сами собой слушаются его, потому что в этом немигающем взгляде есть что-то безумно притягательное и заводящее даже сильнее, чем все то, что Гон делал до этого. Дрожь снова прошивает тело, семя выстреливает между пальцев, а потом льется и льется на них, выплескиваясь медленными толчками. Ветер снаружи словно дуреет. Слышен свист пыли, ее громкий скрежет о ткань палатки. И следом же накрывает темнота. Из нее выдергивает Гон. Довольно скоро и очень бесцеремонно, потому что верх наглости — водить по своему члену рукой того, кто отключился по твоей же вине. Тусклый свет фонаря дрожит на стенках палатки — удивительно, когда только Гон успел его зажечь, — шум снаружи превратился в настоящую какофонию звуков. — Несколько часов выходить нельзя, — информирует Гон. Огоньки в его глазах уступили место черноте, и по частому дыханию становится ясно, что он едва держит контроль над собой. От его очевидного, всепоглощающего желания во рту вдруг пересыхает слюна, а член снова наливается кровью. Нужно только забыть о буре и вспомнить о том, что недавно решил довериться Гону. Потому, что это, наверное, глупо — рвать такую замечательную, ничем не убиваемую палатку и выскакивать без одежды в летящую на тебя пылищу. А еще потому, что Гон, чего доброго, решит, что это игра такая, дразнилка от слишком сильного желания. Да и какая разница, раз это желание на самом деле такое сильное, что проще, пожалуй, снова закрыть глаза. И фиг со всем, а Гон разберется — что делать.