Пытка тишиной

- Твой напарник тебя предал, Илья, - мягко говорит Олег. Илья молчит. Стул жёсткий, мышцы упрямо выпрямленной спины ноют от напряжения, но он ничем не выдаёт шторма внутри, только вежливо приподнимает бровь, ожидая продолжения. - Донёс на тебя, связавшись с нами напрямую. Поэтому я пригласил тебя побеседовать лично. - Вы сорвали меня с миссии, - ровно отзывается Курякин, скользя взглядом по кабинету, в котором он был столько раз, что помнит каждую мелочь. За время его отсутствия ничего не изменилось, даже пыль на книжных полках так же лежит. - Мой приезд нельзя было отложить на несколько недель? - Курякин, ты, кажется, не понимаешь,что происходит, - вся мнимая мягкость исчезает как по щелчку пальцев, тихонько шуршат перебираемые бумаги, пыльно так. - Или понимаешь слишком хорошо. Илья снова не отзывается, предпочитая сначала услышать все обвинения, и только чуть склоняет голову, на лице по-прежнему ни одной эмоции. - Статью 121 помнишь? - интересуется Олег и успокаивающий шорох стихает, остаётся только звенящая, напряжённая тишина между паузами. - Конечно, помнишь. И наказание помнишь. Илья открывает рот, чтобы уточнить, что всё происходящее было по взаимному согласию, без принуждения, но вовремя прикусывает язык, понимая, что его просто пытаются заставить признаться. - Я хорошо знаю законы нашей страны, - всё так же бесцветно отзывается он. - И по мере возможностей слежу за изменениями. Если я правильно помню, то эту утвердили года четыре назад. - Правильно. Заметь, Илья, - снова этот отеческий тон, словно они на пионерском собрании и кто-то случайно нашалил, - я даже не буду спрашивать, как так получилось. Твой… друг предоставляет тебе возможность насладиться последствиями в полной мере. Причём ему самому, как ты понимаешь, наказание не грозит. Илья кривит уголок губ, позволяя себе проявить хоть какую-то эмоцию: - По-прежнему не понимаю, зачем было необходимо срывать меня с миссии и требовать вернуться в Москву немедленно. Я могу ознакомиться с материалами, которые будут представлены в суде? - Не можешь. Значит, официального суда не будет, КГБ лишний шум и внимание не нужны. - Значит, меня просто ликвидируют? - на мгновение ему почему-то даже смешно, хотя от мысли о том, что он может больше никогда не переступить порог этого здания и оказаться на улице, должно быть страшно. - Ты лучший молодой агент КГБ, Илья, - Олег откидывается на спинку своего стула, смотрит на него сочувственно, словно с маленьким ребёнком говорит. - Не хотелось бы навсегда терять такие ценные кадры, ты ещё послужишь на благо Родины. - Я и служу. - Илюша, мальчик мой, - тут Илье впервые за весь этот разговор действительно становится страшно, - мужеложство - это осквернение ценностей нашей великой страны. КГБ стоит на страже порядка, здесь недопустимо моральное разложение, ты же оплот СССР, гордость, а ты вносишь смуту, путаясь с идеологическим врагом ближе, чем я от тебя ожидал. Слова наконец произнесены, и во рту становится горько, как от паршивого табака, но Илья по-прежнему сидит ровно, как прилежный ученик, только пальцы чуть подрагивают. Он усилием воли заставляет себя успокоиться - ни одного лишнего движения, каменная глыба равнодушия - и кивает. Не видит смысла отпираться, слишком честный или слишком правильный для этого. Словно действительно должен понести наказание за то, что сделал. Предал Родину. - Значит ли это, что суда не будет вообще? Меня запрут в подвалах в воспитательных целях? - наверное, со стороны это похоже на дерзость, но ему хочется знать, как накажут лучшего агента, чтобы он остался работоспособен в будущем. - Зачем так жестоко, Илья? Физически ты здоров как бык, конечно, но сам знаешь, какие там условия. Я уже пообщался с полковником Лунцем, он будет очень рад поучаствовать в твоём лечении. Думаю, много времени это не займёт. Илья честно пытается вспомнить, встречал ли он этого человека, но не может. - Значит, меня будут… - он почти выплёвывает это слово, - лечить? - Отдохнёшь месяц-другой в больнице, пока всё не наладится, - кивает Олег и поднимается. - Ты ведь понимаешь, что это необходимо, Илья? Понимаешь, что ты болен? Признаёшь свою вину? У него дрожат пальцы, так, что в голове начинает тонко звенеть, и будь Наполеон рядом, он бы просто успокоил его одним прикосновением к ладони, так, как умеет только он. Но Илья один на один с ответственностью за то, что - как там говорил Соло в Риме - непозволительно размяк. - Вину - нет, - наконец отрывисто отвечает он, сжимая и разжимая пальцы, и вскидывает голову, упрямо встречая чужой взгляд. Ему хочется сказать - я не обязан признавать то, чего нет. Сказать, что он понятия не имеет, почему его вообще обвиняют во всём этом, но не может и не хочет предавать, даже если никто никогда не узнает. Хотя бы потому, что будет знать и жить с этим возможным предательством сам. - Курякин, позволь напомнить, что твой напарник сам всё рассказал. Не будешь же ты отрицать его слова? Простые слова отказываются укладываться в голове, Наполеон практически всегда был рядом и никогда, ни разу не дал понять, что ему не нравится происходящее или он хочет всё прекратить, хотя Илья, как-то напившись, предлагал ему это. Соло тогда выглядел разочарованным - этот взгляд был больнее любого удара, даже того, что оставил шрам на его виске. Илья полночи просто сидел, уткнувшись в его колени и дрожа, чувствуя, как Наполеон гладит его по голове и молчит, потому что слова были не нужны. - Это как-то письменно зафиксировано? - уточняет Илья. - Записано на прослушку? Я могу ознакомиться? Он всё ещё лучший в КГБ. Даже сейчас. - Ты хочешь отказаться от лечения? А ещё для этой страны он болен. И если его хотят вылечить, чтобы он смог жить дальше и - возможно - снова когда-нибудь выехать за пределы СССР, он должен верить в свою Родину как в Бога, беспрекословно, как верил всегда. - Я сделаю всё, что нужно. Я ещё не был дома, приехал сразу из аэропорта. Могу я? - Конечно, - благосклонно отзывается Олег, слишком явно довольный итогом разговора. На столе появляются бутылка дорогого коньяка и две стопки. - За твой приезд, Илья. Олег протягивает ему стопку, и Илья берёт её, вертит в пальцах, на дорогом хрустале бликует свет. Наполеон бы обязательно возмутился, заявив, что пить коньяк из такой посуды моветон. Илье хочется услышать его голос, это “большевик” с лёгкой насмешкой или мягкое, утреннее, томное “Илья”, сладкое в поцелуе. Коньяк оказывается на удивление горьким, обжигает горло, падая в пустой желудок, и его мутит почти сразу. А потом приходит на удивление чёткое понимание - никто его не собирался отпускать домой, и глаза закрываются. *** Просыпаться больно. Во рту очень сухо и горько, затылок ноет, будто его приложили несколько раз чем-то очень тяжёлым, а всё тело болит так, словно по нему не один раз проехался танк. Открыть глаза почему-то тяжелее всего, но когда наконец удаётся разлепить веки, перед его глазами бывший когда-то белым потолок. Трещины, местами потрескавшаяся побелка, несколько нитей старой паутины в одном из дальних углов. Илья ведёт взглядом дальше, морщится при виде маленького окна с толстыми прутьями решётки - совсем как в тюрьме - и всё, больше в этой крошечной комнатушке ничего нет. Стены когда-то давно выкрасили в бледно-жёлтый цвет, но теперь он сильно поблёк и смотрится очень жалко, совсем по-больничному. Массивная дверь чуть приоткрыта и в палату проникает шум коридора: чьи-то невнятные голоса, звук тяжёлых шагов, и фоном, едва уловимо, раздражающее, монотонное бормотание. Голова кружится, и Илья на мгновение прикрывает глаза, приводит дыхание в порядок и пытается встать. В запястья тут же врезаются ремни, а всё тело вновь вспыхивает болью. Пожалуй, если поднапрячься, он сможет их разорвать, поэтому он дёргает руками снова, игнорируя боль. Ножки кровати от рывка царапают пол, и дверь вдруг распахивается. - Доброе утро, Илья, - к нему приближается человек в форме полковника КГБ и в голове Ильи всплывает имя “Лунц”. Вежливым быть не хочется. - Это обязательно? - он несильно дёргает рукой, имея в виду ремень. - Руки затекли. - Пока - да, - кивает полковник, нервным движением поправляя очки. Со стороны это практически незаметно, но Илья улавливает и кривит губы, понимая: боится его. Знает, что может свернуть шею голыми руками, и потому приковал, трус. - Я не собираюсь никуда бежать, - Илья старательно делает свой тон более мягким и успокаивающим, хотя хочется рычать от злости. - Просто хочу сесть нормально. Всё болит. Он звучит хрипло, надтреснуто, и не понимает, какой сейчас день, сколько он провёл - так. В животе пусто, и хочется хотя бы воды. - Рано, Илья, рано, - Лунц не приближается к нему ни на шаг ближе, пока разглядывает. - Поставим тебе капельницу, с голоду не умрёшь. Я зайду проверить тебя и поговорить позже. Илья обессиленно выдыхает, откидывая голову обратно на плоскую подушку и закрывает глаза. Когда рядом появляется мощный санитар и неумело, слишком грубо ставит капельницу с раствором, он не говорит ни слова. Он проводит в каком-то липком забытьи то ли несколько минут, то ли часов. Почему-то под закрытыми веками видится солнечный, жаркий Рим, улыбки Габи и прищур синих глаз Наполеона. От хрупкой дымки сна тепло и почти уютно, но хлопок двери вырывает его из марева, заставляя дёрнуться и неловким движением вытащить неправильно вставленную иглу. На руке наверняка потом расплывётся некрасивый синяк, но к этому он уж точно привык. - Снова вы, - бормочет Илья, глядя из-под ресниц на Лунца и досадливо морщится, от приятного сна не осталось ни следа. Тело какое-то расслабленное, лёгкое, наверное, в растворе был какой-нибудь релаксант, и Илья сдаётся этой беспомощности, стараясь не шевелиться. - Поговорим? - Лунц принёс с собой стул. Он устраивается напротив больничной койки, ближе к двери, чтобы, видимо, успеть сбежать при необходимости, и это немного смешит. - Меня зовут Даниил Романович, Илья. Ты же знаешь, зачем ты здесь? - Меня собрались лечить. Только вот почему-то не сказали, что я буду прикован к постели, - отзывается Курякин, он почти не чувствует вконец занемевших рук. - Боитесь, что если развяжете, я сверну вам шею? Лунц вздрагивает, показывая, насколько слова попали в точку, но тут же качает головой. - Я знаю, как усмирять людей, Илья. Возможно, скоро ты познакомишься с моим хорошим другом, профессором Снежневским. Он поможет мне в этом ответственном деле. - Меня не будут обследовать? - В этом нет необходимости, мы и так всё прекрасно знаем, - Лунц позволяет себе покровительственно, насмешливо улыбнуться. - А теперь, Илья, я жду ответа на свой вопрос. Ты знаешь, почему ты здесь? Осознаёшь, что виноват? - Виноват? - медленно повторяет Илья и тихо смеётся, тут же прикусывая нижнюю губу так, что рот заполняется кровью. - Нет. - Этого я и ожидал, - полковник не выглядит удивлённым, скорее довольным. - Что же, начнём твоё лечение завтра. - Я могу хотя бы сходить в туалет? - Тебе принесут судно, сейчас ты всё равно не сможешь встать. Отдыхай, Илья. Лунц уносит с собой стул и после него появляется тот же санитар. Илья чувствует себя лежачим больным, тело слушается плохо, а чужие, грубые руки, стягивающие с него больничные штаны, обжигающими. Он закрывает глаза, когда остаётся один. Тусклая лампочка без плафона, болтающаяся по центру потолка, не гаснет даже когда по его примерным подсчётам наступает ночь. В сон клонит медленно, но настойчиво, словно накрывает слишком тёплым и тяжёлым одеялом, и он ничего, совершенно ничего не может с этим сделать. Поэтому медленно отсчитывает от десяти до одного как перед прыжком в воду и позволяет себе погрузиться в спасительную темноту. Он просыпается в серой, предрассветной дымке, и тусклая лампочка по-прежнему горит, видимо, тут свет на ночь не выключают. Где именно тут, Илья не знает. Он даже не знает, в Москве ли он ещё, но смутно надеется, что да, как будто это может что-то изменить. Его телом всё ещё владеет слабость и ужасно хочется есть. Приходится медленно считать до ста и обратно, чтобы как-то занять свои мысли и не думать ни о чём другом, не думать, правда ли это был Наполеон. И если да - почему? Если ему грозит сгнить здесь, хотелось бы знать, чем он заслужил эту узкую койку с ремнями, не подходящую ему по росту. Матрас продавлен, несколько пружин, если неловко повернуться, впиваются в бока, но так он хоть что-то чувствует. Время становится как-то вязким и тягучим, когда не можешь узнать, который час, и Илья равнодушно разглядывает трещины в потолке, гадая, когда начнётся обход. Бледный свет затапливает комнату, но сквозь толстое стекло окошка шум улицы не доносится сюда. Очень тихо, ни единого звука, как будто в уши засунули ваты. Или оглушили. Тишина начинает давить и он намеренно ёрзает, скрежет кроватных ножек по полу разгоняет волнами подкатывающее безысходное отчаяние. Когда он наконец слышит, как поворачивается ключ в замке, утро наступает окончательно. - Ты уже не спишь, Илья. Ранняя пташка, а? - за спиной Лунца маячит тот же санитар. - Голоден? У него в руках чашка кофе и бутерброд с колбасой, и Илья отводит взгляд молча, в животе предательски урчит. - Не переживай, мы не будем тебя морить голодом, - успокаивает его Лунц и отодвигается, давая санитару внести капельницу. - Я вернусь вечером, поговорим. Втыкать иглу в то же место, что и вчера, верх непрофессионализма, но Илья только сжимает зубы и жмурится. Его хотят усмирить как дикое животное. Лучше бы сразу пристрелили. Весь день он проводит в одиночестве и тишине. От слабости к полудню начинает кружиться голова и из-за этого же он не может уснуть. Когда-то его учили отключаться от всего, забывать про физический дискомфорт и терпеть. Но мысли оказываются больнее того, что он не может нормально пошевелиться. Стоит закрыть глаза и он снова видит Наполеона, красивого и расслабленного, такого, что дух захватывает. Если Илья и пытается вспомнить все моменты, когда ему хотелось убить Соло, то они настолько поблекли под хорошими воспоминаниями, что не вызывают ни капли злости. Он и не злится, скорее растерян, потому что по-прежнему не может поверить, правда ли это. Чем мог руководствоваться Наполеон, когда - если - совершал это признание? В КГБ не могли скостить его срок, а что-то другое ему вряд ли могло понадобиться. Так хотел избавиться от Ильи? Но тогда он мог просто сказать, что они больше не могут работать вместе, и Уэйверли что-нибудь бы придумал. Верить в то, что Наполеон просто был способен на такую необоснованную жестокость, не хотелось, американец слишком прагматичный и из любой ситуации привык получать максимум пользы для самого себя. На-по-ле-он. Два вдоха и выдоха. Они никогда не разговаривали о том, что между ними, просто наслаждаясь тем, что есть, пока живы. Но сейчас Илья на какие-то доли мгновения жалеет, что ничего не сказал. Возможно, Соло бы посмеялся над тем, что для Ильи это не просто секс, но Илья бы никогда не согласился просто провести ночь и забыть - не в его характере. Наверное, он смутно в глубине души надеялся, что Наполеон так же привязан к нему, как и он сам. Или хотя бы не считает, что с ним просто хорошо трахаться. Но все эти моменты вне постели заставляли биться его сердце чаще. Лёгкие, незаметные, успокаивающие прикосновения, маленькие знаки внимания. Наполеон всегда помнил, что Илье нравится, какой именно он любит кофе по утрам, как Соло благодарно целовал его в плечо и укрывал одеялом по утрам. Либо Илья просто наивный идиот, а Наполеон искусный актёр. И всё это совершенно ничего не значило. Ему не на что отвлечься, поэтому до наступления вечера Курякин уже на взводе, и будь он на ногах, перевернул бы всё, что можно. - Добрый вечер, Илья. Илью тошнит от его голоса. Капельницу наконец уносят, её место занимает стул. - Думаю, ты будешь рад услышать, что твой друг прекрасно себя чувствует и уже, наверное, познакомился с новым напарником. Илья молчит, сцепив зубы до скрежета, понимая, что его провоцируют, но не понимая только зачем. - Может, ты хочешь что-нибудь передать ему? - заботливо спрашивает Лунц. Ему принесли чай и пирожок, и всю маленькую палату заполняет одуряющий запах яблок и выпечки. - Кажется, вы не успели попрощаться. - он выжидает минуту, слишком громко прихлёбывая чай и вздыхает. - Не хочешь разговаривать? Григорий, снимите ремни. Илья не может сдержать болезненного стона, когда руки беспомощно падают на кровать. - Ужин, к сожалению, уже закончился, придётся потерпеть до утра, - Лунц поднимается, санитар по имени Григорий послушно безмолвно подхватывает стул. - Само собой, если ты будешь хорошо себя вести. Григорий, выдайте Илье его таблетки. Санитар возвышается над ним горой, дёргает за плечо, усаживая, и сдавливает пальцами щёки, заставляя раскрыть рот. На язык падают две круглых таблетки, от них горько и тошно. - Глотай, - коротко велит Лунц. - Это лучше, чем делать тебе уколы. Такая, знаешь ли, иллюзия выбора. Ты ведь всегда был послушным мальчиком, Илья. Илья сглатывает вязкую слюну и отворачивает голову, прикрывая глаза и прислушиваясь к ощущениям. Встать он не может, судя по всему, поэтому лучше не двигаться вообще. В голове шумит, из-за этого не слышно, как Лунц говорит что-то ещё и вскоре дверь закрывается. Илья ждёт, по приблизительным подсчётам, час, но никто не приходит привязать его вновь. Поэтому он медленно, опираясь о спинку кровати, спускает ноги на пол и встаёт. Босые ступни холодит, и это, наверное, первое приятное ощущение за последние дни. Илья скользит ладонью по стене, чтобы поддерживать равновесие, и останавливается у окна, трогает пальцами толстые прутья решётки и коротко вздыхает. Бесполезно. Но зато он может наконец выглянуть на улицу. Мерцающие в ночи огни города чуть успокаивают, и Илья стоит так до тех пор, пока его снова не начинает клонить в сон. ********************* - Что значит “Курякина вызвали в Москву и он больше не вернётся”? - напряжённо спрашивает Наполеон, не торопясь садиться на предложенный стул. - Его сорвали в середине миссии, ничего нам не сказали, даже попрощаться не дали, а теперь вы говорите, что он не вернётся? Могу я узнать почему? - Мистер Соло, - Уэйверли выглядит усталым, он трёт пальцами висок и укоряюще смотрит. - Мне позвонил Олег, попросил очень срочно отозвать Курякина. И только вчера позвонил ещё раз и сообщил, что он не сможет вернуться. Без объяснений, так что я ничего не могу сказать. - И вы просто так смирились, что члена нашей группы по непонятной причине просто… - Наполеон кривит губы, подбирая слово, и наконец хмыкает, - отобрали у нас? - Курякин - агент КГБ, мистер Соло. - Сейчас он агент АНКЛ, он заключил контракт, и они просто не имеют права… - Наполеон осекается и опускается на стул. Спорить с Александром бесполезно, здесь нет его вины. - Почему Илья сам не позвонил? Мы хотя бы можем связаться с ним? - Могу дать домашний номер его квартиры в Москве, - разводит руками Уэйверли. - Но неизвестно, куда направили Курякина. И направили ли. - В смысле? - тут же настораживается Соло, снова поднимаясь на ноги. - Его могли отозвать, чтобы что-то сделать? - Соло, я понимаю, что вам очень дорог напарник. Мы все привязались к Курякину за это время, - вздыхает Александр, поднимаясь следом. - Но я ничего сказать не могу. По крайней мере, пока. Он намеренно делает акцент на последнем слове и протягивает Наполеону листок с номером телефона. Ниже аккуратно написан адрес на английском и на русском. И снова на русском: “потерпите, я пытаюсь выяснить, что произошло”. - Спасибо, - наконец произносит Наполеон и прячет листок во внутренний карман пиджака. - Я передам Габи, чтобы не волновалась. Они сдержанно прощаются и Наполеон выходит из здания, без особых усилий удерживая на лице лёгкую улыбку. Но, когда он садится на переднее сидение рядом с Габи, можно уже не притворяться. Она трогается с места, сворачивая на более тихую улицу, щёлкает радио, выбирая что-то ненавязчивое, и терпеливо смотрит на дорогу, позволяя Соло самому решать, когда говорить. - Илья влип, - наконец произносит Наполеон тихо. Габи бросает на него быстрый, вопросительный взгляд. - Пока ничего не известно, но чутьё меня ещё не подводило. Если через несколько дней Уэйверли не выяснит хоть что-нибудь, я займусь этим сам. - Ну уж нет, Соло, - фыркает Габи, сбрасывая скорость перед светофором и делая музыку громче. - Кто-то будет должен присмотреть за тобой. Им на двоих выделили небольшую квартирку недалеко от Гайд-парка. Илье бы понравилось гулять там по утрам, думает Наполеон, глядя в окно. Февральский Лондон слякотный и туманный, такое ощущение, что весь этот туман забивается в глотку и лёгкие, не давая нормально дышать. Он уступил Габи спальню и кровать, разместившись на диване в гостиной, но сейчас торчит на кухне с бокалом виски в полной темноте. Телефонный провод дотянулся до подоконника и длинные гудки соединяют Лондон с Москвой целых тринадцать раз. Только на том конце мира не раздаётся усталое “алло” на русском, даже когда эти тринадцать гудков повторяются в пятый и - к концу бутылки - десятый раз. - Ну же, Курякин, чёрт бы тебя побрал, - пьяно бормочет он в трубку. - Илья, где ты? Ответь уже. Звонок прерывается и Наполеон смахивает телефон на пол, распахивает окно, впуская промозглую ночь на крошечную кухню и закуривает. Табак отвратительный, эти сигареты Илья привёз с собой из СССР. Иногда в предрассветные часы его губы на вкус были горькими и холодными, но это жалкое утешение для ничего не понимающего Наполеона. Илья слишком честный, чтобы просто молча сбежать. Он бы объяснился. Или хотя бы попрощался, не с ним, так с Габи, та точно не заслужила такого. Только вот Курякин даже не удосужился позвонить, и говорил за него Олег. Наполеону всё это кажется слишком подозрительным. - Соло, - Габи, маленькая, кутающаяся в одеяло, стоит босая на пороге кухни. - Ты же не думаешь, что Илья просто сбежал от нас? - Ты же знаешь его, - бормочет Наполеон, выдыхая дым и туша окурок в банке рядом. - Он бы так не поступил. Совесть бы не позволила. Что-то не так. - Я верю тебе и твоему чутью, - Габи подходит и приваливается к подоконнику бедром, ведёт носом, чуть морщась. - Только не говори, что ты всё выпил один. - Там ещё есть, - Наполеон тихо усмехается, - и налей мне тоже. Габи не гонит его спать, не говорит, что всё будет хорошо и не гладит по голове. Они просто разговаривают о чём-то бессмысленном: погоде, какое платье ей надеть в следующий раз, что приготовить на ужин. И пьют, пока не приканчивают вторую бутылку. Габи сворачивается клубком в одеяле прямо на полу, уложив голову к нему на колени, и Наполеон мягко сжимает её плечо ладонью. В другой руке у него сигарета, и он сидит, запрокинув голову, выдыхая дым и наблюдая, как тот кольцами сворачивается у потолка. Габи тихонько сопит, кольца тают, а за окном занимается новый серый день. Полтора дня проходят в пустую. Наполеон мечется по квартирке из комнаты в комнату, терпеливо дожидаясь сообщения от Алекса, но тот выходит на связь только к окончанию второго дня. Произносит короткое “спуститесь” по телефону и вешает трубку. Соло даже не берёт пальто, слетает по лестнице вниз с шестого этажа, игнорируя лифт, и садится в чёрную машину без номеров. - Что удалось узнать? - он даже не здоровается в первую минуту, а потом спохватывается и протягивает Уэйверли ладонь. - Илья в порядке? - Скажем так, Курякин ещё жив, - Александр выглядит замученным, наверное, практически не спал в эти дни. - До Москвы он добрался благополучно, сразу направился на встречу с Олегом и из здания КГБ больше не вышел. По крайней мере, сам. - Что это значит? - хмурится Наполеон, постукивая пальцами по колену, дурная привычка, прицепившаяся от Ильи. - Его заперли там за что-то? Да Илья образец преданности и чести, он же… - Наполеон, я считаю точно так же, - терпеливо прерывает его Александр. - Но в КГБ нашего Курякина нет, позже, ночью, его перевезли в другое место. Наполеон принимает листок и разглядывает московский адрес, который совершенно ничего ему не говорит. - Что там? - ответ знать не хочется, Соло уверен, что ему не понравится услышанное. - По моим данным - центр социальной и судебной психиатрии. При центре есть больница для, скажем так, душевнобольных. Центр государственный, но информации в открытом доступе практически нет, всё очень строго. - Не понимаю, - честно признаётся Наполеон, глядя в окно на проплывающие фонари. В тумане они похожи на заблудившихся, одиноких светлячков. - Причём здесь Илья? Его принудительно отправили лечиться от чего-то? Подождите. Это же никак не связано с той информацией в его досье? Про приступы? - Это пока всё, что удалось узнать, - Уэйверли делает знак водителю и тот неторопливо разворачивает машину обратно. - Ещё я слышал, что из этого места редко кого-то выпускают быстро. Конечно, я попробую расспросить Олега ещё раз, но сомневаюсь, что это принесёт нам пользу. - Значит, нужно действовать. - Соло, не торопитесь. Похищение агента КГБ, а я уверен, что вы уже решили похитить Курякина, грозит нам крупным скандалом. - Только если они узнают, кто за всем этим стоял, - резонно отзывается Наполеон, криво ухмыляясь. - Если же ни одна разведка не будет в этом замешана, то и официально предъявить будет некому, не так ли? Машина тормозит у дома, один из фонарей беззвучно гаснет и становится совсем темно. Фары водитель не включает, чтобы не привлекать лишнего внимания. - Выждите ещё пару дней, Соло, я подумаю, что можно сделать. Не стоит действовать необдуманно. - Конечно, - послушно отзывается тот и выходит из машины. - Но если через несколько дней вы не выйдете на связь, то я начну разрабатывать свой план. На самом деле над планом Наполеон начал думать ещё тогда, когда пытался дозвониться до Москвы, только теперь у него появились какие-то зацепки, которыми можно воспользоваться. Габи встречает его на пороге, ненакрашенная она выглядит младше своих лет и беспомощнее. - Мы должны подождать ещё пару дней, - хмыкает Соло и проходит на кухню, достаёт турку и кофе. - Но моё предчувствие меня не обмануло, Илья и правда в беде. Я только не пойму, почему. - Если бы Алекс знал, он бы обязательно сказал, - Габи усаживается на край стола и принимается бездумно покачивать босой ногой. - Я уверена, что ты уже что-нибудь придумал. Значит, пока мы тут медлим, с Ильёй могут… - её голос чуть дрожит, буквально несколько секунд, но она тут же берёт себя в руки. - Нельзя затягивать. - Я тоже так подумал, - кивает Соло, разливая кофе и молоко по чашкам. - Поэтому мы отправимся в увлекательное путешествие, а поскольку ты механик и водитель нашей команды, машину выбирать тебе. - Мы едем в СССР? - понимающе склоняет голову Габи, принимая чашку и делая глоток. - Не хочешь никому доверить это. Кроме… меня? - Это наш Илья, - тихо отзывается Соло и отворачивается. Габи молчит, но Наполеон всё-таки улавливает единственный тихий всхлип. Он отходит к окну, распахивает его и усаживается на подоконник. В смятой пачке осталось всего несколько драгоценных сигарет и он вертит одну между пальцами, а потом всё же прикуривает, но горечь не отвлекает от боли и пустоты внутри. Он доверяет Габи, потому что она тоже любит Илью. Поначалу она была явно настроена романтически, он помнит Рим и эти неловкие взгляды, но потом всё само сошло на нет, и между ними установились близкие, нежные отношения. В досье не было никакой информации, но Габи, кажется, была единственным ребёнком в семье, так что Илья умудрился заменить ей старшего брата, строгого и одновременно позволяющего любые глупости и дурачества. Она заставляла его улыбаться, он стойко сносил любые подколки и шутки, которые она придумывала наравне с Наполеоном. Именно благодаря этим шуткам Наполеона медленно впустили в близкий круг их дружбы, и он, наверное, тоже мог бы назвать малышку Габи не только коллегой, которую он уважал, но и другом или кем-то вроде младшей сестры. Которая, как ни странно, хоть и была младше их обоих, умудрялась приглядывать за ними и вмешиваться в нужный момент, чтобы остудить или урезонить. Они трое сглаживали острые углы друг друга и Наполеон не только готов был прикрыть их спины, но и доверить в случае необходимости свою. С Ильёй оказалось сложнее, чем с Габи. Прошёл не один месяц прежде чем они научились доверять друг другу безоговорочно, понимать с полуслова или взгляда, но в какой-то момент Наполеон понял, что дружба - это прекрасно, но катастрофически мало. Несмотря на то, что с Габи у Ильи ничего не вышло, в объятия Соло он тоже как-то не торопился, только фыркал и неловко уворачивался от случайных прикосновений, а иногда и едко отбривал, когда Наполеон был уж очень настойчив и нагл. Всё случилось само собой в маленьком городке на границе Франции, когда они несколько дней провели в прогулках по городу, следя за целью. Илья принёс готовый ужин вечером и бутылку вина, но даже не дал допить Наполеону первый бокал, поцеловав. Впрочем, до постели у них не дошло ни в эту ночь, ни в следующие месяцы. Соло всё казалось, что Илья либо боится, либо чёртов сухарь, которому хватает простых поцелуев, но спросить он не решался, пока наконец Илья - опять сам - не признался, что ничего не умеет. Зажатый, с кучей каких-то дурацких комплексов в голове, клеймённый словами “стыдно” и “неправильно”, он оказался таким жадным и голодным до ласки, до простых прикосновений, что Соло сначала не поверил. Стоило запустить пальцы в короткие светлые волосы и начать поглаживать, как Илья расслаблялся, сдаваясь, словно усмирённый дикий зверь. Но когда он впервые наконец раздел Курякина, сложенного как чёртова античная статуя, греческий бог во плоти, Наполеон понял, что тот вовсе не врал. И когда этот бог дрожал под ним, смущённый, красный от стыда от корней волос до пяток, тихо, неуверенно стонущий, Соло пропал окончательно. Ни одна из женщин или его случайных мужчин никогда не отдавались ему - так. Этот внешне замкнутый, похожий на айсберг русский, подпустив к себе ближе, оказался совсем не таким. То ли это была широта русской души, то ли особенность самого Ильи, но он отдавал намного больше, чем брал, ничего не прося взамен, зачем-то благодаря за каждое малейшее проявление внимания. От этого почему-то было больно. И сейчас, сидя на подоконнике в затянутом туманом Лондоне, так далеко от Москвы, Наполеон не понимает, злится он или растерян из-за всего произошедшего. Как он мог так глубоко увязнуть и не заметить? Стоило отобрать у него - у них с Габи - Курякина, как всё как будто развалилось. Да, их ещё можно отправить на миссию, но без Ильи они уже не так совершенны. Если говорить честно - без Ильи они не хотят и не будут работать. И Уэйверли, видимо, прекрасно это понимает, раз пытается что-то сделать. - Принеси карты, все, что найдёшь, и какой-нибудь карандаш или ручку. - наконец просит Соло, окурок обжигает пальцы, приходится выкинуть его в окно. - Покажу тебе примерный маршрут, прикинем время. Габи расстилает на столе огромную карту мира, на углах выстраиваются бутылка виски, два полных бокала и чашка с остатками кофе. Волосы она закалывает, использовав один из найденных цветных карандашей. Наполеон смотрит на синий оттенок, гадая, случайный ли это выбор, а потом хватает голубой и склоняется над картой. - Прямым рейсом мы в Москву не попадём, - говорит он и обводит Лондон в кружок. - Приглашений нам не добиться, да и я не хочу рисковать, в КГБ меня слишком хорошо знают, просекут сразу. Поэтому, - он вычерчивает дугу, - долетим до Вроцлава, а там до Москвы на машине. Это почти сутки, можем вести по очереди. На чём - выбирай сама, я постараюсь достать. - Почему не Варшава? - задумчиво спрашивает Габи. - Сэкономим часа три точно. - Старый аэропорт имени Шопена разрушили во время войны, - морщится Наполеон. - Его реконструируют, но ещё не открыли. Есть ещё один, но военный, нас не пустят. - Мы поедем под своими именами? Нас вряд ли пропустят через границу, - в бокале Габи звенят льдинки, она склоняется рядом и Наполеон уютно ощущает её тепло. - Нам нужны новые паспорта. Я, конечно, не Илья, но, надеюсь, ты не будешь против побыть моей женой. С пограничниками я договорюсь, надо будет обменять деньги, - он прикусывает губу, задумчиво протягивает руку и поправляет выбившуюся прядь из пучка Габи, а потом тянет голубую линию от Вроцлава до Москвы. - Представлюсь немцем, каким-нибудь дипломатом. Приехал по делам, привёз жену посмотреть московскую зиму. - Ты очень заметный, - Габи выпрямляется и в два глотка допивает виски. - Вряд ли твоё фото разошлют по всем постам, но это рискованно. - Я займусь этим, ты права, - рассеянно соглашается Наполеон, выводя уже пятый круг вокруг точки с названием Москва. - Обратно тоже поедем на машине. Бывала в Праге? - Соло, я девочка из-за железного занавеса, - хмыкает Габи и наливает себе ещё. - Похоже, что бывала? - От Москвы на машине ехать примерно столько же, как и добираться от Вроцлава, - Наполеон следует её примеру и отпивает виски. - Нам нужно будет как можно скорее покинуть Советы, нужно будет запастись бензином, едой и прочим. Машина нужна вместительная, подумай. - Я рада, что ты мне доверяешь, - Габи накрывает его ладонь своей и чуть сжимает. - В первое время я не думала, что мы вообще сможем поладить. Но ты смог найти общий язык даже с Ильёй. - Я очень старался, - горько усмехается Соло, прикусывая губу и проводит линию до Праги, сильно нажимая карандашом на карту, чтобы пальцы не так дрожали. - Я… скучаю по нему. Признаваться вслух, как и признаваться вообще перед самим собой, больно и тяжело. Габи утыкается лбом в его плечо, медленно выдыхая, а потом упрямо выпрямляется. - Я тоже. Так что в скором времени я планирую сказать это Илье лично. Я подумаю, какие машины выбрать, а сейчас пойду спать. Не засиживайся и не допивай всё. Она устало улыбается, оставляет бокал на столе и уходит. На Москве остаётся влажное полукружье и карандашный след чуть расплывается, цвет становится совсем нежно-голубым, почти ледяным, как глаза Ильи. Наполеон упирается ладонями в стол, низко опуская голову, жмурится и считает до десяти. Ему потребуется любая помощь и он, кажется, знает, кому звонить. ********************* Каждый новый день похож на предыдущий, серый, безликий, наполненный стылым отчаянием и ядовитыми чужими словами о том, что его предали и как без него, Курякина, хорошо его бывшим напарникам. Илье приходится определять время навскидку, деля сутки на отрезки: утренний обход, скудный, тюремный завтрак, непонятные таблетки, вечерний обход и “разговоры по душам” от Лунца, снова таблетки и сон, беспокойный, липкий, как паутина, не приносящий с собой отдых. Он просыпался здесь уже восемь раз, значит, прошло чуть больше недели, но никто ему не сказал точно, когда всё закончится и закончится ли вообще. Илья не может уснуть, поэтому просто лежит и смотрит в потолок, облизывая потрескавшиеся, сухие губы. На языке остаётся металлический привкус крови, его мутит от голода - скудные порции непонятно чего три раза в день не насытили бы и ребёнка. Он ловит себя на мысли что, пожалуй, даже в таком состоянии мог бы попробовать сопротивляться. Сделать хоть что-нибудь. А потом слабость накатывает с вопросом “зачем?”. Даже если он свернёт Лунцу шею и выберется из больницы - куда он пойдёт? Дома его будут ждать, КГБ не простит ещё одного предательства, но, возможно, его пристрелят и всё наконец закончится. Наверное, где-то в глубине души он считает, что правда виновен и заслужил всё это. Что предал, размяк, позволив себе сдаться обаянию Соло, что не прекратил всё это, увязая глубже, наслаждаясь тем, что в его стране запрещено. Что смутно надеялся, будто наказание его не настигнет. Если бы Илья верил в Бога, то, наверное, горел бы в аду. Хотя сейчас ему кажется, что он уже там, даже умирать не пришлось. Если Бог где-то там и существует, то явно отказался от Ильи ещё в детстве. Крошечную палату можно измерить несколькими шагами. В ней затхлый воздух и стойкий запах лекарств и паршивой еды. Илья прижимается щекой к одной из стенок, закрывает глаза и прислушивается: толстые, ни единого звука. Пожалуй, эта тишина - худшая пытка, потому что мысли в голове звучат слишком громко. Он гадает, содержат ли ещё кого-то как его, а потом отмахивается от размышлений, чужая судьба почему-то мало сейчас волнует. Под ногтями и пальцами остатки краски после того, как он царапал стену, пытаясь чем-нибудь себя занять. Но большую часть времени он проводит лёжа с закрытыми глазами. Илья мысленно представляет шахматную доску и играет партию за партией, раздумывая над каждым ходом и пробуя новые комбинации. Соло шутил над ним, присоединившись к игре всего лишь пару раз, но уважал увлечение Ильи и никогда не отвлекал без необходимости. Илья скучает по его дурацким шуткам, по его стопкам выглаженных рубашек и свёрнутым галстукам. По запаху крема для бритья и бриолина в ванной по утрам. По ладоням и поцелуям. Соло - цунами, хаос, безбрежный, бескрайний, своенравный океан. Он накрыл Илью всем собой, сбив с ног и утащив с надёжной, твёрдой земли ко дну. Илья никогда не был так счастлив тонуть и он бы утонул ещё раз, и ещё, если бы ему предложили выбор. Он проклинает себя за это и одновременно жалеет, что они с Наполеоном никогда не говорили о том, что чувствуют и чувствуют ли что-то вообще, хотя для самого Ильи это никогда не было просто сексом. Казалось, намекни он Наполеону, тот закроется и сбежит, а Илья останется истерзанным на берегу. Но сейчас он думает - лучше было сказать, потому что он всё равно истерзан. Слова Лунца однообразны, будто у него нет фантазии. Или он намеренно повторяет одно и то же, чтобы впечаталось на подкорку и снилось даже ночью. Илья очень редко отвечает ему, просто смотрит сквозь эту форму, прикусив губу, и просчитывает болевые точки. Хрупкие кости, сонная артерия, без излишеств свёрнутая шея. Илья знает много способов убийств и вяло продумывает каждый, стараясь особо не прислушиваться к чужим словам. - …..сульфозиновый крест, - вдруг улавливает он и поднимает голову. Лунц улыбается. - О, Илья, ты всё-таки слушаешь. Григорий, прошу вас. Илья не успевает отшатнуться, пальцы санитара сжимаются повыше локтя, а в плечо входит игла. Отстраняется Григорий так же молча и невозмутимо. - Спокойной ночи, Илья. Не забудь принять на ночь таблетки. Илья трёт вспыхнувшее болью плечо, видимо, санитаров здесь не учили делать уколы, и морщится. Таблетки он заглатывает не глядя. Он просыпается среди ночи с криком, застрявшим в горле. На лбу и висках пот, сердце оглушительно бьётся где-то в глотке, а в груди холод и какой-то иррациональный страх. Илье и раньше снились кошмары, но за последние месяцы он слишком привык, что рядом с ним чаще всего просыпался и Наполеон, который знал, как утешить и отвлечь. Вновь оставшись со своими обострившимися страхами Илья боится засыпать вновь, хотя и не помнит, что ему снилось. Наполеон слишком многое изменил в его жизни, и теперь, так резко оторванный от него, Илья испытывает острое чувство ломки и беспомощности. Он лежит до самого утра, считая вдохи и выдохи, пока не начинается обход. На его теле остаются синяки от уколов, а мышцы ноют от боли, хотя днём в одиночестве он заставляет себя делать какое-то подобие зарядки. Ослабленный организм яростно сопротивляется против нагрузок и мстит головокружениями и тошнотой. Вечером, после стандартных уже процедур, Илья стоит у окна и трогает пальцами холодное стекло, вглядываясь в огоньки города. Он вдруг вскидывается, напряжённо прислушиваясь, и бормочет: - Слышишь, эту музыку, Наполеон? - а потом встряхивает головой и приходит в себя. Ночью ему снится Париж, скрипичная музыка и Наполеон в смокинге. Они целуются на балкончике, урвав момент, и это так сладко, что у Ильи кружится голова и он задыхается, но в какой-то момент он просто не может вдохнуть, лёгкие обжигает болью от нехватки кислорода, а Наполеон всё стоит и улыбается, улыбается ему. Илья резко садится на постели, хватая себя за горло, и дрожит, взмокший. И ему очень страшно. В один из вечеров - Илья сбился со счёту, какой сегодня день - на пороге появляется Олег. Курякин садится на постели, даже не пытаясь встать, и молча смотрит на него. - Здравствуй, Илья. Я слышал, ты хорошо себя ведёшь, хоть и практически всегда молчишь, - Олег, в отличие от Лунца, не боится близко подойти к его кровати, оставив дверь прикрытой. - Но ты всегда был не из болтливых. Я возлагал на тебя большие надежды. Илья прикусывает губу до крови, пряча под одеяло подрагивающие пальцы, и криво улыбается в ответ. - Только вот знаешь, Илья, ты всё-таки меня разочаровал, - Олег качает головой, заложив руки за спину, и проходится по палате с невозмутимым видом. - Ты совсем как твой отец. Он тоже был предателем. Илья вздрагивает как от удара, внутри всё холодеет, а в голове белый шум. Олег, видимо, и не ждёт от него ответа, насмешливо улыбаясь, и так же неторопливо выходит. Когда в замке поворачивается ключ, Илья поднимается на ноги и переворачивает кровать, задыхаясь от приступа, а на стенах после его кулаков остаются кровавые отпечатки.