Будешь моей тюремной женой?

— Я был, как мне кажется, хорошим отцом. Но это поперву. Работал много, зарабатывал мало правда. Но мы жили у нее на квартире. Я раньше с братом жил. Сашеньку (это моя дочка) я действительно любил. Удивительное чувство родительства! Моя кровь, плоть. Но когда ей исполнилось полгода, я поостыл. Энтузиазм пропал. Я опять начал ездить туда в выходные. Больше года держался, и вот сорвался. Ну не мог. Ребенок поначалу отвлекал — цель какая-то, работать надо, развиваться. А с работы приходишь дохлый — не до поездок уже, сверхурочные, все дела. А потом все, и семья, превратилось в рутину. С парнями я отвлекался, чувствовал себя, черт побери, счастливым. Но потом ненавидел себя за обман жены — мы уже поженились к тому времени. И когда Саше исполнился годик — решил точно признаться. Но все откладывал и мялся. Я надеялся, что мы мирно разойдемся. Я буду платить алименты и навещать дочку. Не чужие люди — должна понять… Но тикали часики, рос ребенок — я все молчал. Пока не один случай, который все решил за меня. Она возила дочку к родителям в деревню, а я остался один и пригласил к себе парня — совершенно случайно в клубе встретил его и узнал, что он из моего родного захолустья, вот и договорились как-нибудь на квартире встретиться. Ну… она не осталась там на ночевку, вернулась раньше и… застала меня с его членом во рту. — Васек грустно улыбнулся, замявшись, Женя даже не изменился в лице, напряженно слушая, хотя мужчина думал, что он засмеется. — Глупо было отпираться. Я почувствовал облегчение. Как сейчас помню: он лежит на спине, раздвинув ноги, а я, устроившись на полу у кровати, двигаю, значит, головой. Он раздетый, постанывает, я уже расстегнул себе брюки, надрачиваю. Когда она показалась в комнате — я вначале остолбенел. Вот, клянусь, прямо с хуем во рту вылупил на нее глаза и замер! Потом очнулся, поднялся и вытер рот. А внутри что-то такое тяжелое сорвалось и рухнуло в никуда, ни звука удара от этого упавшего, ни боли. А на месте тяжести не пустота, а — свобода. Стою и улыбаюсь как идиот. Слабо, но не назло — искренне. Пожимаю плечами. Счастлив, что наконец перестану врать и рассказывать самому ничего не придется. Она тоже долго стояла неподвижно, потом пришла в себя, закрыла лицо рукой, но не плача. Я не знал, подойти к ней, утешить? А через мгновение она сама ко мне подошла и отвесила звучную пощечину. Я в ответ не ударил, мне только лучше стало. Я ожил, застегнул штаны и кивнул своему кавалеру, чтобы тот собирался. Я распрощался с ним, подшучивая над своей невезучестью и договариваясь о новой встрече. Он совсем не понял меня — что тут веселого? А я не задумывался, у меня немного крыша сдвинулась. Но это ерунда, она бы встала на место, если бы… Если бы все не понеслось дальше.

***

Мужчина зашел на крошечную кухню и остановился, глядя на отвернувшуюся к окну женщину. Плечи ее нервно ходили. Протянув руку, он осторожно коснулся одного из них. Но она ушла от прикосновения и стала вытирать лицо. Не оборачиваясь, спросила: — Почему? Зачем? — Я не знаю… — Ты назло или ты правда больной? Мужчина задумался и, сомневаясь, ответил: — Скорее всего, больной… Я назло бы тебе никогда… Но не выходило иначе. — Господи, ты же отец. — Но я не выбирал им становиться. В конце концов, это ты решила оставить ребенка, — он сказал это сгоряча и через минуту был готов взять свои слова обратно, но было поздно — она обернулась, ошеломленная. — Ты… и раньше? Мужчина посмотрел на ее красное лицо и вздохнул. — Ты сама все понимаешь. Обо всем догадываешься. Мне не зачем признаваться. Она молчала, повернувшись боком, медленно опустилась на стул, упершись рукой в стол. Дыхание ее стало неровным. Женщина смотрела в пустоту, брови ее были подвижны, ямочки на щеках то исчезали, то появлялись. — И как же мне теперь… дальше? Вопрос не был адресован ему, но он подступил ближе, опустился на пол и коснулся ее руки. — Я не прошу прощения, потому что это ничего не даст. Но я обещаю продолжать заботиться о ней, нашей дочери. Я буду отцом, клянусь тебе. Если ты не против, давай дальше жить вместе, но как друзья, хотя бы какое-то время. Я так помогу тебе с Сашей. А потом буду помогать деньгами. Я… не все еще в твоей жизни сломал. Разведемся, и ты найдешь себе нормального мужчину. Маленький ребенок это совсем и не страшно для него. — Вась… — она тихо-тихо прошептала это, а затем губы перестали ее слушаться. Выждав, она все же произнесла: — Я опять беременна. До этого он смотрел на нее с обнадеживающей улыбкой. Теперь же лицо его стало мертвым. Отвернувшись, он сел на пол и прислонился спиной к ножке стола. Ему не было так жутко, как в тот раз. Он водил глазами из стороны в сторону, что-то раздумывал и нервно сглатывал время от времени. Затем мрачно спросил: — Чего ты мне сразу не говоришь все время? — Боялась, что ты не захочешь второго ребенка и будешь настаивать на аборте. — Да разве я бы стал настаивать?! — он повысил тон. — Да разве нормально штамповать их, не спросив меня?! Ты не одна их растить будешь! — Теперь — одна. Мужчина поостыл, выругался про себя. Гнев каким-то образом скрыл за собой чувство вины. Сначала оно скрывалось за эйфорией: больше нечего скрывать; теперь за мыслью, что и жена виновата. Встав, он сказал: — Мы будем жить вместе, пока ты этого хочешь. Разведемся, как решишь, но лучше не сразу, мне бы поскрываться. Если согласна, на этом все. Она обожала его властного, хотя и сама была такой. Подняв к нему голову, она кивнула.

***

— Так мы жили с ней какое-то время. Скользкую тему больше не поднимали. Я взял тайм-аут в гействе. Не ездил в клуб, сфокусировался на работе и семье. Мы с ней больше не спали. Все было мирно. Она — железная леди. Я в ней мало изменений замечал, так… мрачнее стала. У меня родился сын. Наверное, мне правда больше хотелось мальчика, потому что я был жутко рад его рождению. Уже представлял, как буду учить его играть в футбол. — То есть ты думал, что сможешь быть гетеро всю жизнь? — Именно что нет. Я думал, мы разъедемся, но город маленький — я всегда рядом буду… Но вот она в тот момент была уверена, что все будет нормально и я «перегорел» со своей голубизной. Я вначале думал, она понимает, а потом оказалось… Эх… Мите был всего месяц. С двумя совсем маленькими детьми было много забот, мы много времени проводили вместе… Все это создавало у нее впечатление, что мы обычная семья. Как-то ночью, посчитав, что прошло достаточно времени, она полезла ко мне целоваться. Я отнекивался, но, знаешь, давно не трахался и… в итоге согласился. Я представлял парня на ее месте, не ласкал ее, а в конце, когда она сказала, что любит меня, отвернулся к стенке и расплакался. У-у-у… Сопливый педик… Она была в шоке. У нее рухнула иллюзия того, что все наладилось. Она стала гладить меня, успокаивать. Мол: все это пройдет, такое бывает по молодости, у нас дети, стоит думать о них. А я ответил, что ничего не изменилось и я по-прежнему хочу оставить все фиктивно и вскоре не выдержу и опять начну ходить по мужикам… Прежде такой потерянной я видел ее лишь раз — когда она застала меня тогда с парнем. Есть люди, которые сами выстраивают стену фантазии, где у них все отлично, а потом, сталкиваясь с жестокой реальностью, просто хуеют — как все может быть настолько не по их плану. Вот и она охуела. А потом охуел и я… Она сказала, что знает, где найти помощь. Васек замялся. Женя, вдруг придвинувшись, ласково ткнулся носом ему в щеку. Заключенные поцеловались, и мужчина погладил юношу по голове. — Не смейся надо мной, но я ходил на какую-то религиозную парашу, где меня учили быть натуралом. Евгений и не думал смеяться, вновь прислонившись спиной к стене, он вкрадчиво вглядывался в смущенное лицо мужчины. — Правда был я там раза два. То еще местечко. Ехать пришлось в тот же город, где гей-клуб, еле удержался, чтобы намеренно не перепутать улицы, хе-хе… Она со мной ходила, вся такая деловая и заботливая. Мерзкие, тяжелые ощущения — находиться там. После пошли психиатры. С одним дело очень смешно обстояло — она ему звонит, объясняет ситуацию, а он ей — «гомосексуальность не болезнь, я только если принять себя вам могу помочь, но не вылечить». Очень она разозлилась. Был я у двух мозгоправов… Полсеанса каждый допытывался: не трогали ли меня в детстве взрослые дяденьки. Оставшееся время набивали себе цену… Ну и всякое: тут много времени понадобится, приезжайте-ка ко мне по два раза в неделю. Я тому, что предложил это, ответил: «у меня вся зарплата тогда на наши посиделки уходить будет». А он: «ну что же… Здоровье важнее. Можно и раз в неделю, главное постоянно. Так мы с вами докопаемся до корня проблемы». Какого корня? Поругался я с ним. Потом и с женой, сказал — не буду никуда ходить и точка. — Можно я спрошу? — Женя нерешительно заговорил. — Да, дорогой мой. — Почему ты ездил до этого? Почему терпел все это? — Я… Пожалуй, я тогда и сам хотел какого-то чуда. Когда она стала утешать меня тогда, ночью. Я почувствовал себя под защитой, мне показалось, что она меня куда угодно за собой утащит, если я не отпущу ее руки. Я и решил — вдруг поможет, как отговорку использовал «все это ради нее, наших детей». Но мне просто было страшно. Но пара посещений подобного рода мероприятий — и я быстро понабрался смелости. Знаешь, когда тебя учат быть гетеро, ты как-то сильнее проваливаешься в гомо. Это удивительно, но факт. Они заставляют тебя бороться с собой, и твой враг тут же становится сильнее. Они раздувают пожар из того, что тебе казалось чем-то не представляющим угрозы, и он действительно разгорается, вбирая внутрь тебя. Мы с ней начали исправно ругаться. День за днем. Крики-оры, дети плачут, а мы вопим. Ад. Ее любимые аргументы: «что люди скажут», «ты всю жизнь будешь больной для них», «твои дети тебя не простят». Мои «это моя жизнь, и она никого не касается», «дети поймут, и не я их решал рожать», «благодари меня, что я все еще здесь». Тогда у нас обоих психика начала поламываться. Я запил. У меня был положенный отпуск на заводе, и я провел его дома с бутылкой. И тут, когда Мите исполнилось полгодика, и нервы наши окончательно натянулись, она меня выгнала. Сказала, что справится и сама. Я воспринял на манер «ну и не надо, ну и пожалуйста». Стал жить с братом, с ней тут же развелись. Я еще месяц, наверное, пробухал. Приходил с завода и ставил на стол бутылку. В выходные нажирался уже в гей-клубе. Потом допилили меня родственники — бросил ее с двумя детьми, мол, козлина. Я к ней наведался. Она даже дверь не открыла, ну я не особо хотел — у меня тогда мозги набекрень. Я ей говорю: «деньги принес, зарплату дали, возьми, я все равно пропью». Она не взяла. Ну, я сунул под дверь и ушел. Пару недель еще пропил. Потом какое-то озарение снизошло, прости, Господи. Просох значит и охерел… Пришел в себя… — Васек хватанул себя за голову, поднимая брови. — Я ж ей всю жизнь переломал и… бросил так, изломанную. Я виноват, из-за трусости моей ебучей… Сколько раз мог… Черт. Потом подумал уже о детях, мол, какого им без папки. Понял, что гей, не гей, а быть отцом им обязан. Но она не пустила. У меня ключи остались, вломился. Извинялся, одного лишь хотел — разреши помогать тебе. Но она все «нет, да нет!». Я думал — гордая. Потом понял, в чем дело. Она разревелась и говорит, что, мол, ей сказали, дети в отца пойдут, если такое влияние будет. Взрослых их, сознательных, она ко мне ни за что не подпустит. Я так и оторопел. Она задыхалась, закрывала лицо, кричала. В такой агонии никогда ее не видел. Понял, что это самый ее сокровенный страх… Она остыла и говорит мне шепотом: «умоляю, уходи и не возвращайся. Их не тронь, они единственное, что у меня осталось…» Я возражаю: «согласен для них все в секрете держать, не узнают никогда, клянусь!» Она все свое: «ни за что, ни за что!». Меня осенило — она серьезно. Это ее последнее слово. Я знал, что ее не переменить, если вот так, как сейчас, говорит… Ушел, как контуженый. А потом до меня начало доходить, что я, может, такой холодный к детям, что они маленькие… Одинаковые все, не поймешь их, а как говорить начнут, «папой» называть… Я же и полюблю их. Ты мне не верь, если хочешь, — на лице Евгения не было и тени неверия, — но я хоть Митю в последний раз, когда ему год был, видел, а люблю его до безумия! Сашу, дочку, я, признаюсь, не знаю толком, она меня сторонится, мать ее против меня настроила — она и не звонит мне даже… А может, она просто постарше и все понимает? Не знаю… Но ее я не так сильно люблю, а вот его — всем сердцем. Он мне звонит каждую неделю. Представляешь, каждую! Мне никто, кроме него, так не звонит. Я про него все-все знаю. Он в первый класс в следующем году пойдет, я как раз выйду. А он все ждет, говорит — «как же я хочу, папа, чтобы ты меня в школу сам первого сентября отвел». А у меня в октябре только срок подходит, черт побери! — То есть она все-таки разрешила вам общаться? — Да, в итоге-то. С ней родители поговорили. Мне кажется, она решила: лучше плохое мужское влияние, чем вообще никакое. — И он понимает, что ты в тюрьме? — Понимает… Но знает, что это плохо, и клялся мои ошибки не повторять, — с гордостью в голосе заметил Васек, а затем вздохнул и утратил улыбку. — Я тогда понял, что потерял нечто крупное, значимость чего мне может открыться лишь в будущем. Я ж не к бабе ушел в конце концов. Других детей у меня, скорее всего, никогда уже и не будет. Ой, прижало меня тогда. Я, бля, купил какой-то спайсухи. Накурился и вскрылся. — Мужчина закатал рукав, трогая резко выделявшийся на светлой коже розоватый широкий шрам, тянущийся от середины предплечья по локтевому сгибу и практически до самого плеча. — Знаток, блять, — вдоль, а не поперек! Чтоб наверняка. Я вообще смутно помню тот день. Если бы трезвый был, не осмелился точно. Очнулся в психушке — огляделся, злорадно прокричал «кажется, теперь я дома!» и рассмеялся. Но как-то на большее меня не хватило и я вновь вырубился — накачали черт знает чем. Меня брат нашел. Мы с ним вместе жили ж. Тупо, знаешь, выпиливаться, когда у твоего соседа через полчаса смена на заводе кончается. Дурку я плохо помню. Все время спал. Там с разными психами в одной палате. Им плевать, что ты умереть хотел, они тебя хуйнули в компанию «наполеонов» и заебца. — Не понял. — Ну там палата, где разные больные. У кого-то проблема с реальностью, кто-то себя считает кем-нибудь известным, допустим… А ты среди них такой эмо-бой нахуй. Слушая мужчину, Женя про себя отметил, что в его речи начинает появляться мат, когда он находится на эмоциональном пике — ему очень весело или, наоборот, больно, также зек пытается скрыть за грубостью свой испуг. Не разобравшись, Евгений на всякий случай похлопал по месту рядом с собой, приглашая сесть поближе, но мужчина отмахнулся. Тогда юноша осторожно положил босую ногу ему на колено, чтобы установить тактильный контакт. Васек стал тереть его икры. — Но там под препаратами ты вообще дохлый, спишь все время. Меня никто не трогал. Я, конечно, не такой крепкий, как сейчас, был, но, поверь, там контингент совсем вялый. Родители дали взятку, меня раньше отпустили. Так полгода минимум, кажись, должны держать. А тут две недели и на свободу с чистой совестью. Я сам просился, смрадно больно там… А родаки охотно так пытались меня оттуда вытащить, хотя, знаешь, может мне и стоило там подольше побыть… может, помогло бы оно. Потому что неделю побыв дома, я решил повторить затею. Мне дали таблетки эти пить. Точнее врач хитрый — брату их дал, а он мне по одной выдавал, чтобы я не убился ими. А я еще не всегда их пил. Слезть хотел, та же наркота ведь… И ой, какая сильная. Они же в первый день мне укольчиков загнали, а потом нате баночку таблеток — жрите годок, иначе у вас голова треснет от отходняка. Ну и пью раз в два дня, а надо-то чаще. Всего прям колбасит, как херово. Съебался короче опять в клуб. Там разыскал кореша одного, спросил, где наркоты подцепить. У меня план был — опять чем-нибудь обдолбаться и сдохнуть наверняка. На трезвую боялся. — Неужели тебе тогда настолько плохо было? — без упрека спросил Женя. — В смысле… Ты уже так все решил. — Я опозорился знатно, в дурку загремев. На заводе ж узнали сразу. Слава Богу, она не узнала. Город маленький, но никто не решился ей сказать. Еще хуевей стало. Ну не знал я куда бежать. В Москву рвануть — а захуй? Всю жизнь буду себя дерьмом чувствовать за то, как с ней обошелся. А она не хочет со мной мириться. Ну его… Решил разбираться долго. Да и, впрочем, не решал я ничего — каша в голове. Ты в ловушке, Жень, понимаешь? — Васек замолчал и нежно провел по ноге юноши рукой. — Ты понимаешь, — утвердительно добавил он. — И некуда деться, и ты свой главный враг, — юноша приоткрыл рот от того, сколь близки были эти чувства ему самому. — Тебе некому довериться, некуда спрятаться. Ты живешь в бездействии, потому что не видишь выхода, кроме одного. И в какой-то момент ты начинаешь двигаться в его направлении… — Ты опять?.. — Я узнал, у кого купить шмаль и что покруче. Встретился в городе. Мы разговорились. Мужик поспрашивал: мол, педик я? Говорю: да. Сам улыбаюсь, тип: «убей меня сам, только рад буду». А он вот что предложил: «подзаработать не хочешь? Того чела, что меня тебе посоветовал, я хорошо знаю, и он за твою благонадежность прям-таки ратует. А мне дилер нужен в вашей голубятне». Я засомневался: «а чего тот чел сам не хочет?». «Боится, что повяжут, рисковое все же дело, но прибыльное. А ты, кажется, риска не боишься». Он мне так подмигнул, что я понял — про эмарство мое он в курсе. «Тому челу я заплатить обещал, если хорошего дилера подкинет. Соглашайся. Деньги неплохие можно поднять, а риск для тебя — херня. Попадешься — выпилишься, а нет — глядишь, при деньгах и интерес к жизни появится». Я тогда так удивился его холодному расчету, а потом подумал «почему нет?». Хлопнули по рукам, и я в деле. Сначала чего мелкого надавали в тот же день. Но ты не подумай — у них все схвачено. Паспорт мой откопировали. Пригрозили, мол, сдашь нас — не только тебя, но и родных изувечим, у нас тут целая сеть, и человек, посоветовавший, попадет и все, кого знаю. — А почему он сам не мог у вас там продавать? — Ну так нужно быть «своим». Понимаешь, там одни и те же люди практически. Да и других мест полно, нечего ему, действительно, в пидорском захолустье стены подпирать. А я просто начал приятно проводить время с пользой. Меня все знали, все мне доверяли. Никто бы и сдавать меня не стал. Мне легкие наркотики давали. Для тяжелых, говорили, не дорос еще, да и там посерьезней дела обстоят с продажей. Не поверишь, у меня взаправду появился задор, интерес какой-то… Жена на порог не пускала, но деньги я оставлял, но теперь — приличные. А потом нашу лавочку накрыли. Как хорошо было подсаживать на смерть полуночных гуляк, меня даже совесть тогда не мучала, но вмешалось наше государство! Везде влезет, чтоб подгадить. Женя смотрел на него, не моргая. Тогда Васек смягчился и поправился: — Да не серьезно я. Понимаю сейчас, какое дрянное дело делал. Уже сто раз думал, что не хотел бы, чтобы моему сыну так кто-нибудь продал в будущем. Я в КПЗ еще был, но знал — пиздец окончательный. Взяли с поличным, записали на камеру… Я из приговора потом толком и не понял, за что там меня судят… Навесили чего-то в довесок, какие у них там не раскрытые дела поди были. Но это не точно, не разобрался я до сих пор… Но чистосердечное дал, потом уж думать поздно было. На третий день ко мне жена пришла… Это когда повязали только, и я ждал суда. Жутко я ее оскорбил, что такие «грязные» деньги ей посылал. И все же она смягчилась. Каждый день приходила. Детей с родителями оставляла. Когда расставались, я ей в шутку (а может и серьезно, Бог знает, что у нее на уме) говорю: «ты меня, смотри, не жди». Она и ответила: «я и не буду». Позицию насчет детей она так и не поменяла. Сказала — никаких визитов. А если решу судиться — у меня, зека, уже никаких шансов на опеку. При разводе-то я добровольно от нее отказался… — Я так долго не знал всего этого… — вдруг задумчиво проговорил Женя. — Мне хотелось, чтобы ты сначала узнал меня, а потом уже делал выводы из моих слов. Я имею привычку — приукрашать себя бестолкового. — Но что же дальше? Ты не пытался убиться в тюрьме? — Были идейки… Последняя — за неделю до твоего прибытия. — Мужчина вдруг рассмеялся, а Женя напрягся, перестав дышать, не понимая, шутка ли это? — Мы с Михой, соседом моим близки были, говорил же. Я понял, что он умрет, когда его в больницу перевели. Я загрустил. Знал, что если отвлекусь — вся тяжесть уйдет. Но в тюрьме не всегда есть на что отвлечься, как и в обычной жизни тоже… Но тут на мою голову свалился ты — и началась игра по твоему покорению. Все стало слишком интересным, чтобы умирать. А так, я как сюда загремел, рисковый был. Решил либо блатным стану, либо выпилюсь. Плевать, такие ставки делал — на зеро! И выигрывал. Барыжил наркотой, ты знаешь, продолжал свои традиции. Тут-то уже точно мало кого жалко. Что бы еще такого расска… А! Точно! Мой первый секс в тюрьме. Я за дело схватился сразу — начал продавать. И вот как-то на второй неделе паренек ко мне лет двадцати пяти заглядывает, хорошенький, хочет купить, а денег, как кстати для меня, у него не хватает, я и предлагаю — отплати, мол, задом. Он замешкался, а ночью пришел. Невероятные воспоминания! Я тогда в другой камере, нас там восьмеро — четыре двухъярусные койки! Моя еще по центру, между другими. Я под одеялом с ним спрятался и вдалбливаю в матрас. Он постанывает, давно не трахался, больно ему. А я вовсю и никак с собой не справлюсь. Понимаю, что видят все (не так уж и темно), слышно прекрасно, спать всем мешаю, тот зек, что на верхней койке спит, вообще бог знает в каком положении… А я так завелся. От всей этой животной открытости — как на случке, мать его. Еле сдерживаюсь, чтоб не исцеловать его. Слава Богу, затылком ко мне. Но я его быстро отжарил, так что никто не ворчал. Мужики видели уже, что я серьезными делами начал заниматься и, кажись, выходит у меня. Пригляделись сразу, поняли, что к чему, поэтому не возмущались. К тому же после они и сами к себе молоденьких приводили. Обыденное дело. Тут-то я и понял, что попал, черт побери, в рай. Трахаться как угорелый стал. Жизнь началась!