ты знаешь

Стив Роджерс никогда ничего не боится, но стоя перед расписанной дверью тату-салона с аккуратно выведенным названием и часами работы, он чувствует, как обличающе явно потеют ладони. Стив злится, поводит озябшими от вечерней прохлады плечами, выдыхает и решительно толкает дверь.  В Стиве тонна с горкой упрямства и смелости, но всего примерно сто фунтов физической массы, и его тщедушный вид не страшит, не заставляет сразу думать над сказанным, тщательнее следить за своими поступками — но он тот, кто будет верен своим убеждениям, даже если за них придется расплачиваться треснувшими ребрами. Мать говорила, что это чистое самоубийство, ненужная никому жертвенность — и лишь качала головой, замечая тени синяков и разбитые костяшки пальцев сына. Как правильного, рассудительного Стива занесло на дурацкую шумную вечеринку, устроенную прямо в чьем-то доме, он так и не понял. Вокруг — плотная толпа, нестройная, определенно ритмичная, завораживающая настолько, насколько такой может быть масса нетрезвых студентов, быстрые росчерки психоделических линий в полной темноте, раскрепощающей и свободной. Казалось, ещё чуть-чуть, и на плотную завесу смога можно будет ложиться спиной, прямо как в той дурацкой игре на доверие. Ядреная смесь крепких запахов алкоголя, дешевых сигарет и разгоряченных тел забивала нос, но отторжения, почему-то не было, было только ощущение свободы — весна, молодость, многообещающие перспективы, душные вечеринки и обязательно наступающее завтра. Ему сунули в руки ледяной стакан щедро разбавленного колой виски, потрепали по плечу и оставили, отправившись дальше, вливаясь в общую массу так естественно, как Стив никогда бы не смог.  Выцедивший его из несущегося бульона толпы Клинт повел их под локоточек к растекшейся по дивану компании, перекрикивая оглушающую музыку, неся какую-то веселую чушь.  Следующее, что он помнил — смеющуюся Наташу, сам он уже был порядком захмелевший, а едкое старково «тебе слабо, Роджерс» расценил как вызов, который не пропускают мимо ушей, тут же решив доказать себе, Тони Старку и всему миру что не слабо.  Брюс похлопал его по плечу, попытался осадить, свести все к шутке, но блеск светящихся в полумраке глаз, поддернутых азартом, алкоголем и долей злорадства подзуживал, собравшаяся компания принялась одобрительно гудеть, заглушая музыку воплями и подбадривающими репликами. — Бить будешь здесь, — Тони оттянул ворот его футболки, ткнул пальцем чуть пониже ключицы, клеймя, ставя приговор. — А если не сможешь, будешь писать до конца семестра доклады по истории искусств... За всю группу, Роджерс.  — Идет, — согласился Стив, принимая рукопожатие. ...Конечно, он мог отказаться, откреститься от всего, списать на пунш и виски, замять этот нелепый спор — если бы имел чуть больше мозгов в голове и мог оставить дело на пол пути. А ещё есть лишенный тормозов Старк, с раздутым до болезненных форм эго и одногруппники, которые явно так просто не расстанутся с соблазнительной возможностью получать до конца учебы идеальные доклады за просто так.  Стив честно никогда не планировал протыкать свое тело иглами, как-то не приходилось, и дело даже не в боли — с болью у него были устоявшиеся отношения, только вот добавлять к долго заживающим уродливым гематомам, оставленными очередным местным придурком, добровольные истязания довольно странно. Это был волнующий и серьезный выбор, сделать на себе что-нибудь на всю жизнь и на следующий день, неделю, месяц, год не сокрушаться, не ужаснуться временным беспамятством, по-детски безрассудным помутнением. И в процессе не подхватить гепатит или ещё чего похуже.   Но теперь стало интересно, в груди ворочалось непослушным котом предвкушение.  Указанное Старком место оказалось не самым безболезненным, комментарии забившихся шли по зубастой шкале от «неприятно», до «я трижды терял сознание». Тяжело вздохнув, Стив захлопнул крышку ноутбука.  В ближайшие выходные Роджерс выгребает весь архив изрисованных альбомов и нерешительно смотрит на многообещающе пустую строчку поисковика. Стив, в силу своего характера, ничего не делал спешно, расписывая каждый возможный шаг до тошноты и заранее проверяя пути отхода. Роджерс абсолютно ничего не смыслил в мире тату.  Ему исполняется двадцать, у него тщедушное тело, мешающее своим списком малоприятных болезней, сильный дух, слишком мало друзей и слишком много проблем. С самого детства он ясно понимал, что ему придется бороться абсолютно за всё. Стив никогда не сидел в скверно отапливаемом полицейском участке, не нарушал общественный порядок, не крал, не буйствовал, не получал штрафы за превышение скорости, неправильную парковку, и, уж тем более, за вождение в нетрезвом виде. По мнению большинства его окружающих — он совершенно не умел развлекаться. И понятное дело, что увлечение татуировками обошло его стороной. Сейчас у него не то, чтобы не было выбора, но отступать назад как-то было поздновато. Он даже не успел ответить на звонок Нат, как она медным ослепляющим пятном влетела в дом, сбрасывая на ходу ботинки и спрашивая о тысяче вещей одновременно. Наташа Романова была удивительной девушкой и хорошим другом, она имела хватку цербера, проницательность филина и единственную на весь поток пятерку по композиции. Стиву, каждый раз ее встречая, хотелось улыбаться — Романова была из тех людей, у которых солнечный свет бил изо всех мест при любом раскладе, и Стив с удовольствием заражался этой силой и светом. Наташу просто невозможно было не любить. К вечеру, после пары стаканчиков с карамельно-приторным кофе из кофейни на углу, что Нат принесла с собой, и кучи часов, проведенных вместе в интернете за изучением всех существующих стилей, Стив понял, что он точно не любитель олдскула, трэш-польки и восточных иероглифов, но в абсолютном восторге от блэкворка и биомеханики.  К рассвету эскиз глядел с листа в почти завершенном состоянии, и Наташа, справедливо заявившая, что ее миссия выполнена, чмокнув его в колючий стриженый висок, распрощалась.  Причудливое сплетение механизмов с черными стеблями живых растений застыло перед глазами, и Роджерс уже видел этот рисунок на себе. А ещё Стив знал мастера, который бы мог выполнить его заказ, и плевать, что это влетит ему в добрых три стипендии. Стиву не доводилось его видеть ни в живую, ни в интернете. Слава Джеймса Барнса летела впереди его самого — у мастера была стойкая репутация человека-катастрофы, раньше слывшего отпетым тусовщиком, а сейчас пропавшего со всех клубных радаров мирного отшельника, но Стив однажды увидел в «инстаграме» его работы и пропал, подписавшись везде, где смог его найти.   И теперь Стив ныряет с затихшей улицы, с головой погружаясь в омут неизвестного мира расписанной кожи, рокота машинки и запаха краски. В салоне теплый, мягкий боковой свет, мебель из темного дерева, дурманящий запах крепкого чая с жасмином и увешанные графикой стены. Стив очарован мастерской, увлечен ей настолько внезапно, как если бы вместо того, чтобы почувствовать полагающийся удар под дых, получил под ёлку самый желанный подарок на чёртово Рождество. Он очарован до мурашек на затылке, погружен в магнетизм окружения так, что всматриваясь в рисунки под толщиной стекла не сразу замечает выходящего из другой арки парня, торопливо вытирающего руки о вафельное полотенце. Это Джеймс, бесспорно он, и Роджерс собирается сказать уже хоть что-нибудь, разбить затягивающуюся неловкую тишину, но взгляд цепляется за тату на руке, и он залипает до того бессовестно, что если бы в голове остались цельные мысли, ему стало бы стыдно. Он ожидал чего угодно, был почти готов к любому из возможных плохих исходов, но...   У Джеймса на всю левую руку татуировка в виде бионического протеза, и сочленение пластин выглядит до того реалистично, что Стив слышит тихое мерное жужжание сервоприводов и ловит холодный отблеск металла. Он прослеживает взглядом ее от предплечья, там, где не закрывает обзор подкатанный до локтя рукав контрастно черного лонгслива, до запястья и ниже, на кисть, где рисунок доходит до самых кончиков пальцев. Вторая, чистая от рисунков кисть рядом выглядит удивительно хрупко.  Джеймс Барнс тактично молчит, разглядывая застывшего напротив чудака и такой неприкрытый восторг в чужих глазах почти смущает. Стив приходит в себя, прочищает горло и горит, его щеки пылают алыми пятнами и, господи, даже самые кончики ушей теплее маковых соцветий, он смущен так, что это даже неприлично и провалиться бы ему прямо сейчас, если он может посмотреть ещё хоть куда-то. — Нравится?  Стив вскидывает глаза, сталкиваясь с чужим взглядом такого насыщенного грозового серого оттенка, что кажется почти ненастоящим, а Джеймс берет и обезоруживающе улыбается.  — Да, — честно говорит он, не отводя взгляда, и от этого прямого контакта в животе тянет. — Очень красивая работа. — Меня зовут Стив, Стив Роджерс, — поспешно представляется он. — У меня есть готовый эскиз, и я хотел бы, если он вас заинтересует... — Стив поспешно копается в рюкзаке, выуживает блокнот, открывает и протягивает Джеймсу.  Все время, пока Барнс рассматривает его рисунок, Роджерс стоит, задержав дыхание, в полной тишине.  — Я возьмусь, — улыбка Джеймса касается глаз. — У тебя очень красивый эскиз.  От возвращенной фразы у Стива снова начинает пылать лицо, и он идиот, честное слово, но в тот же момент ему будто легче дышать. Они договариваются о сеансе на субботнее утро, и возвращаясь домой пешком, Стив отчего-то улыбается, как ненормальный. 

* * *

Стив едва не опаздывает, и когда он влетает в мастерскую, Джеймс уже готов к работе. У него на голове небрежный маленький пучок, и несколько прядей все равно выбиваются, спадая на лицо. Джеймс постоянно заводит их за уши. — Решил, где будешь бить? Стив кивает, указывает на место, чуть повыше сердца, запоздало понимая, что ему придется раздеться.  Стив состоит из углов, у него нет сильного красивого тела с покатыми гладкими мышцами, и сейчас он как никогда жалеет об этом. Он понимает, что стесняется, и это глупо, но почему-то перед Джеймсом не хочется сверкать костями. — Ты, парень, немножко мазохист, знаешь? — Ну, мне часто это говорят, — отвечает Стив сухо, не сумев справиться холодком в голосе и сразу же жалея об этом, потому что Джеймс осекается и хмурит брови. — Располагайся, садись, я сейчас принесу машинку и сделаем трафарет.  Когда Джеймс возвращается, Стив сидит в кресле, делая глубокие вдохи. Барнс подносит трафарет туда, куда показывал Стив. — Здесь?  Стив решительно кивает, едва посмотрев. Джеймс аккуратно, почти нежно обрабатывает его ключицу антисептиком, неприятно холодящим разгоряченную кожу.  После вопросов о состоянии здоровья, кожи, наличия аллергических реакций и предупреждения, что приятно точно не будет, Джеймс открывает упаковку с одноразовыми иглами.  Первое прикосновение жужжащей машинки действительно болезненное, и Роджерс упрямо сжимает губы. Он ярко, слишком живо ощущает каждое проникновение игл себе под кожу, а ведь они едва начали. — Расслабься, будешь сильно зажиматься – будет больнее. Возьми, — Джеймс тянется за корзинкой с конфетами, а Стив непонимающе смотрит, и Джеймс опять улыбается. — Поможет.  Конфета остается на языке имбирной терпкой сладостью, и отчего-то становится действительно чуточку легче.  — Ты здесь работаешь один? — Нет, но у моего напарника... отпуск.  Так Стив узнает, что Барнс закончил военную академию три года назад, но военным так и не стал, а идею тату-студии подал друг, вот Джеймс из ленивого интереса и согласился, не зная, что намертво срастется с этим местом и крепко влюбится в свою работу.

***

Джеймс не очень любит разговоры о себе, что с настырными родственниками, что со случайными незнакомцами, но у этого Стива, похоже, золотое сердце, и он рассказывает. Ещё у Стива молочно-белая кожа, с весёлой россыпью пастельно-нежных веснушек, просвечивающимися узорами синих вен, тонкая и чувствительная, такая, на которой легко проявляется румянец и долго цветут даже самые легкие засосы. Он думает, что так не бывает, что это минутное наваждение, ведь он уже не сопливый мальчишка, его не может так легко вести с контраста хрупкого тела и внутренней невероятной силы. Этот Стив борец, знающий цену каждой победе, каждому человеку и каждому дню. Таких людей поискать надо и то, вряд ли сыщишь во всём Нью-Йорке хотя бы парочку. Он не сильно старше Стива, у них разница в лет пять максимум, но рядом с ним он чувствует себя поразительно тяжёлым, и непростительно замаравшимся.  Роджерс просит перерыв только один раз, и Джеймс, на ходу стягивая латексные перчатки, идет заваривать отвратительно крепкий отрезвляющий чай.  За субботу они заканчивают контур и небольшие черные участки, и Джеймс предлагает перенести всё оставшееся на второй сеанс. Он немного хитрит, при большом желании работу можно было бы закончить до полуночи, но Стив выглядит уставшим, хоть и изо всех сил скрывает это, а ему просто хочется встретиться с ним ещё раз. И может ещё один.   Роджерс хмурит брови. — Я вытерплю все за один раз, — говорит он, будто Джеймс усомнился в его выдержке. У этого Стива, похоже, колючка на колючке. — Ты вытерпишь, а вот я – нет, мы и так отлично поработали. Стив затихает, но, больше не ощетинивается, лишь пристально смотрит на него и согласно кивает. Джеймс накладывает защитную повязку, касаясь чужой кожи бережнее, чем того требует ситуация. Он дает стандартные советы по уходу и Роджерс слушает, не перебивая. Да, он наверняка уже все это знает, но так у Джеймса есть повод задержаться рядом с ним на пару лишних минут. — Если будут какие-то вопросы – пиши. Или звони, но в разумное время, — говорит Барнс, понимая, что впервые не придерживается привычной «всё, что случается вне моих рабочих стен и часов – не моя головная боль» дистанции. Джеймс отыскивает журнал записей, они договариваются о сеансе через две недели, и он подспудно надеется, что за это время выветрится этот внезапный, пугающий его самого интерес. — Спасибо, — тепло говорит Стив, прощаясь, и улыбается так солнечно, что Джеймсу кажется, будто в студии взорвали светошумовую гранату — в ушах шумит, глаза слепит, а свет выливается через окна на шумную дышащую жизнью улицу, плещется по океанским волнам и затапливает собой весь мир.