ты знаешь

Стив любит быть наблюдателем. Он любит сидеть в тени солнечного парка, выхватывая секундные кусочки из жизней снующих мимо незнакомцев, особенно ему это нравится, когда в парке начинает цвести миндаль, а Стив то и дело смахивает лепестки соцветий с альбома, аккуратно и медленно, стараясь не растереть по бумаге грифель. Роджерс выдыхает полной грудью и прикрывает глаза. Внутри него — щекочущее нетерпение. Завтра он снова встретится с Джеймсом и его послушной жужжащей машинкой. Стив постоянно непроизвольно касается ключицы, там, где зудит недавно освобожденный от пленки неоконченный рисунок. Теперь у него в блокноте есть четыре наброска студии, и несколько конкретно Джеймса. Дотошно прорисованная татуированная рука и живые лукавые глаза, даже сам Стив может признать, что скетчи вышли удачными. Он подумывает подарить их Джеймсу, но не уверен, хватит ли смелости. Когда субботним утром Стив вновь заходит в мастерскую и сразу же напарывается на острый взгляд Джеймса, то думает, что от этой распирающей его изнутри смеси восторга и волнения можно схлопотать сердечный приступ, что так же глупо и нелепо, как подавиться вишневой косточкой из любимого варенья. Роджерс стягивает кофту, садится, выдыхает, и вместо роя мыслей в сознании на минуту устанавливается звенящая пустота. Под руками Джеймса он расслабляется, доверительно откидывает голову, обнажая тонкую шею, перестает хмуриться и жадно смотрит на чужую работу. Спокойствие лопается в миг, как проткнутый иголкой воздушный шарик, когда он осознает, что то непонятное волнение было желанием понравиться. Стив — нескладный и неуклюжий, он не умеет легко завязывать светские разговоры, ловко разряжать обстановку и сбивать с ног прицельным флиртом. Стив совершенно неинтересный, тем более, для кого-то настолько яркого и неординарного, как Джеймс Барнс. Он даже с первого взгляда похож на сложный пазл, на детский калейдоскоп — при любом движении узор меняется, открывая частицы, о которых нельзя было и подозревать. Зато весь Стив — как на ладони, и нет никакой загадки. Переживания в какой-то момент заглушают колющую боль от машинки, доставляя совсем другой дискомфорт, и видимо на его лице появляется что-то такое, отчего Джеймс останавливается и спрашивает: — Всё в порядке? И добавляет: — Осталось совсем немного. Роджерс неловко кивает и дежурно уверяет, что все хорошо. Когда Джеймс заканчивает, его внутренняя борьба подходит к концу, оставляя после себя только легкий самоуничижительный привкус, но и он стирается азартом и радостью от законченной работы. Джеймс просит посидеть ещё минутку, тянется за телефоном, снимает законченную работу и показывает фотографии Стиву. Стив заворожен, получившийся рисунок на коже вышел намного лучше того, что он делал на бумаге, и совпадал со Стивом настолько, что пришлось замереть и перевести дыхание. На фотографии Джеймса он не выглядит болезненно тощим, скорее стройным и, может быть, в этом даже привлекательным. — Спасибо. Это... невероятно. Джеймс довольно улыбается и кивает. Когда тату помазано заживляющим кремом и спрятано под пленку, Стив тянется к рюкзаку, достает конверт с деньгами и сжимает губы от досады на самого себя, глядя на торчащий блокнот. Джеймс пробегается пальцами по купюрам и вытягивает несколько. — Это лишнее, — говорит он. — Это была оговоренная сумма. — На твой рисунок ушло меньше краски, чем я прикидывал, всё честно. Стив всем своим видом выражает готовность бороться за справедливость, но сдувается от одного настойчивого взгляда, и, забирая протянутые купюры, чувствует себя идиотски неловко. Глупый мальчишка. Он подхватывает рюкзак и нерешительно пятится к выходу. — Спасибо ещё раз. И пока, наверное, — ему со страшной силой не хочется уходить, но не может найти повода задержаться. — Хорошего вечера! — Стив, — окликает его Джеймс, в момент, когда он уже толкает входную дверь. У Джеймса удивительно живое лицо, подмечает Стив, пока мастер тщательно что-то обдумывает, кусая губы. — У меня на сегодня больше нет работы, и я подумал, если, конечно, у тебя нет планов, было бы неплохо, ну — он запинается и растеряно смотрит на Стива, — если бы ты составил мне компанию. В пяти минутах отсюда есть замечательное заведение, и ты не поверишь, какой они заваривают жасминовый чай. Стив думает, как бы его непомерная радость не вырвалась наружу, а лицо не расплылось в дурацкой улыбке. Он не может справиться с этим непомерным энтузиазмом, понимая, что даже если бы у него были дела государственной важности, он бы ни на секунду не сомневался, что ответить. В конце концов, жасминовый чай — весомый аргумент. Именно это он говорит Джеймсу, и тот улыбается, проворно убирает мастерскую, хватает кожанку и ключи, закрывает дверь и выходит на улицу. Погода с утра плаксиво-пасмурная, но Стиву всё кажется наполненным теплом и светом. В кафе, куда привел его Джеймс, приглушенный свет и неброская, но приятная глазу обстановка, Стив любит подобные места, даже странно, что он здесь никогда не был.

***

Они падают за ближайший столик, в кресла друг напротив друга, и Джеймс давит неуместные ассоциации. Это же не свидание. Стив крутит головой, полностью поглощенный разглядыванием интерьера. Джеймс прокручивает в голове их немногочисленные разговоры. — Что ты собираешься делать после колледжа? — спрашивает он после того, как они сделали заказ. — Не знаю, — без обиняков отвечает Стив. — Пока никаких конкретных планов. Возможно, устроюсь в какое-нибудь издательство. А что? Джеймс пожимает плечами. — Если тебе нужна подработка, ты мог бы нарисовать несколько эскизов для тату, — Стив улыбается, и он продолжает: — Мне правда понравился твой эскиз, очень стильно. — Это было бы здорово. И Джеймс улыбается тоже, особенно когда к чаю ему приносят большой кусок шоколадного пирога. — Очень жаль, Стив, что ты его не попробуешь, — говорит Джеймс, блаженно закатывая глаза, — за него можно продать душу. Стив смеется и называет его потребителем. Так он оказывается втянут в сложный разговор о капитализме, истории Америки и поэзии. И еще кучи всего. Они спорят о какой-то ерунде и Джеймс, кажется, отвечает на чистом автопилоте, потому что все, о чем он думает, так это о пылающем румянце Стива, и о том, с каким жаром тот последовательно отстаивает свою позицию. Джеймс одергивает сам себя. Он успокаивает дыхание и пытается вспомнить причины своей позиции. — ...примирить сквозь метафоры камни с людьми. Сочиняйте. Не идеи, но в вещах. — Джеймс тарабанит пальцами, подгоняя мысль. — Изобретайте!... — С чувством декламирует он, и Стив отрицательно мотает головой. — Нет. Совсем-совсем нет, у Уильямса была другая трагедия. — Хорошо, тогда кого ты предлагаешь? — Джеймс сдается, вскидывая руки и признавая поражение. Стив задумывается. Он стучит тонкими костлявыми пальцами по фарфоровой чашке, в которой чай совсем остыл, и Джеймс отвлеченно пытается вспомнить, когда и с кем проводил время так заинтересованно. Стив и не замечает прикипевшего к нему взгляда. — «Америка». Гинзберг. Джеймс задумывается на долгую минуту и кивает. — Кажется, тут ты прав, мой дорогой друг. Стив широко ухмыляется и салютует, но осекается — видимо, Джеймсу не удается справиться с лицом, а жаль. Победы Стиву идут. — Неужели Джеймс Барнс не умеет проигрывать? — щурится он. — Баки, — как-то невпопад роняет Барнс. — Что? Он пожимает плечами. — Друзья называют меня Баки. «Джеймс» это для незнакомцев и работодателей. Стив кивает: — Приятно познакомиться, Баки Барнс. Они засиживаются едва ли не до закрытия, пока официантки не начинают глядеть на них с совсем нескрываемым раздражением, и только тогда уходят из чайной. Снаружи синеет небо с плавными изгибами коралловых облаков, и колючая вечерняя свежесть.

***

Стив опять вышел утром в одном свитере, и теперь ему слегка зябко, но за их разговорами он почти этого не замечает. Баки рассказывает об открытом мастер-классе по графике в следующую пятницу, о каких-то шишках индустрии, которые будут там, и общей атмосфере. Когда они собираются расходиться по домам, Барнс спрашивает о планах Стива и на конец недели, и это самое ненавязчивое приглашение из всех, какие ему делали. — Думаю, я приду. — Тогда до пятницы, — по-кошачьи улыбается Баки. — Тогда до пятницы, Баки Барнс, — говорит Стив, чтобы увидеть как ширится чужая улыбка. ...У Тони Старка удивительно смешное лицо, всего на секунду, когда он, проходя в кафетерий их кампуса, замечает в расстегнутом на верхние пуговицы вороте рубашки край рисунка. Стив провожает его равнодушным взглядом, но все равно не может удержаться от задорной ребяческой улыбки, словно ему снова девять и он тщетно скрывает радость от удавшейся шалости. Наташа хитро поглядывает на него, пряча усмешку в стакане сока. И он, и Баки в восторге от пятничного мастер-класса, как и от тихого местечка в закутке парка, где никто не мешает Стиву рисовать, от нового, но малоизвестного фильма, который они посмотрели в пустом зале маленького и очень странного кинотеатра, где крутят один арт-хаус — и как Баки его нашел? — и ещё от тысячи вещей. Одна неделя плавно перетекает в другую, и весь апрель Стива становится наполнен присутствием Барнса, который, кажется, теперь всюду, что в мыслях, что наяву. В разгар мая жизнь Роджерса наконец возвращается в привычное русло — на улице расцветает акация и неделю стоит невыносимая духота, когда Стив слегает с какой-то агрессивной простудой. Ничего особенного — опять оделся слишком легко, его продуло холодным вечерним ветром, когда долго сидел на набережной, заканчивая очередной акварельный подмалёвок. Так что Стив вооружился одеялом и салфетками, и надеялся стоически переболеть в одиночестве. Но в обед ему звонит Баки, и скрыть от него заложенный нос не получается. — Я могу заехать к тебе, принести что-нибудь, — легко предлагает он, и Стив кусает губы, оглядывая обстановку и себя в отражении. — Не стоит, правда. — Брось, Стив, я уверен, что ты нифига не лечишься, а я все равно сижу в пустой студии, — бодро говорит Барнс, и Стив сдается. У Роджерса воспаленные от температуры и недосыпа глаза, бардак в квартире и на голове и застиранная домашняя футболка, что достает едва ли не до колен. Он не может показаться в таком виде Баки. К приходу Баки он успевает совладать с непослушными волосами и разбросанными вещами, с которыми он поступает совсем бесчестно — заталкивает помятой кучей в низ шкафа и под кровать. Баки сходу заваливает его указаниями, с первой попытки находит кухоньку и Стив, замотанный в плед, отпаивается каким-то секретным травяным сбором миссис Барнс, а на столе невыносимо притягательно пахнут свежие апельсины. — Ты ведь предупредил кого-то из своих, что заболел? Стив кивает, он еще утром звонил старосте и Наташе, получил пару дружеских подначиваний сокрушенное «ты как всегда, Роджерс». Он запоздало и не без ужаса вспоминает, что Романова обещала заскочить после пар. Баки весело рассказывает о сегодняшнем чудаке-посетителе, и Стив ненадолго теряет нить рассказа, слишком взволнованный тем, что сегодня может произойти внезапная встреча близкой подруги и человека, который ему... — Стив? Роджерс вскидывает голову, и непонимающе смотрит на Барнса. А тот тянется через стол и прижимается сухими губами к его лбу на одно долгое, бесконечное мгновение. Стив чувствует, как сердце пропускает удар, и вспыхивают уши, и проклинает тонкую кожу, на которой заметен легчайший румянец. — Да у тебя жар, приятель, — констатирует он, пока Стив судорожно пытается протолкнуть неподдающийся воздух в легкие. — В доме есть чем сбить температуру? Роджерс краснеет еще гуще, будто вот-вот загорится, румянец спускается ниже растянутого воротника мягкой домашней рубашки. Его аптечка на одну половину пуста, а на другую просрочена, и вчера он выбросил последнюю пачку пастилок от боли в горле, не говоря уже о более серьезных лекарствах. Баки понимает это без слов, по одному виноватому взгляду, поднимается, и, подхватывая с журнального столика очки, выходит в коридор. — Я в аптеку и обратно, — говорит он так просто, словно они проворачивали это уже тысячи раз, словно они знакомы с пеленок, словно Баки... — Откроешь? Стив проглатывает беспомощные «не стоит» и все, на что его хватает, это: — Открою конечно. Спасибо. Джеймс кивает и тихо прикрывает дверь. Роджерс тяжело плюхается в кресло и на секунду прикрывает глаза.