Серебряный князь

Звонкий голос менестреля разносился по залу, проникая, казалось, в каждый уголок под высокими сводами. Праздник подходил к концу, и народ, порядком захмелевший, одобрительно встретил юношу с лирой, который задорным мальчишеским голосом встревожил зажравшиеся рыла, почти упавшие в тарелки. Некоторых это побудило даже подняться со своих мест и пойти прощаться к князю, по дороге стирая с усов остатки яств. Князь Тристан, по прозвищу Серебряный, был благодарен небесам, что его невеста, которая и занималась свадьбой, догадалась посадить все пьяные рожи подальше от него, не переносившего алкоголя на дух. На его конце стола сидели только близкие соратники и пара вдумчивых советников, оставшихся ещё со времён правления отца. Ему весь этот фарс был совершенно не нужен, но с женитьбой и детьми медлить нельзя было. Поэтому выбор и пал на Элен — мало того, что подруга детства, серьезная и умная девушка, так ещё и предпочитающая в постели только собственный пол - супружеские измены исключены. Вон её Иррга сидит через два места от новобрачных и поглядывает на возлюбленную, а Элен пытается делать вид, что ее интересует только мясо в тарелке. Договоренность между Тристаном и Элен была закреплена на крови — ребёнок раз в пять лет и полная свобода нравов, не выходящая за пределы покоев и не рождающая собой сплетен. Они с Элен испытывали друг к другу трепетную братскую любовь и нежную привязанность, а, значит, не станут друг другу противны. Может быть, если бы много лет назад юный княжич нашёл в себе силы признаться в любви, сейчас все было бы иначе. Но любовь прошла, оставив только чувство защищать и оберегать. Лучшего для Тристан и желать не мог. Его единственной любовью теперь была сталь клинка. Князь был из тех, кто жил войной, он дышал горячкой боя, а запах крови опьянял его. Все маленькие государства на границах были давно присоединены, за пять лет правления Серебряный князь увеличил своё королевство вдвое. Никаких бунтов, диктатуры. Стратегия и переговоры. Князь никогда не врал — ни себе, ни другим. Мать Тристана рано овдовела и разрывалась между делами короны и маленьким сыном, поэтому юного княжича взял под крыло мудрый Мирослав, его дядя, который в своё время добровольно отказался от трона в пользу младшего брата. Он был слеп на один глаз, но мощь в нем была такая, что одним ударом меча он перерубал противника пополам. Именно этот старый воин научил Тристана чувствовать бой, любить войну как семью, а верный меч-полуторник — как страстную любовницу. Так и было. И только мать, глядя на сына, вздыхала и говорила, что он просто ещё не познал любви женщины. А любили молодого княжича многие — высокий, тонкий, но несгибаемый, как металлический прут. Глаза — стальные и острые, как кромка меча, пепельные волосы, за которые и было дано прозвище, заплетены в косу и прижаты сверху кожаным обручем, или, как сегодня, княжеским венцом. Его любили и боялись. Старейшины говорили, что лучшего князя их земле и желать не надо — и были правы. В двадцать один взошёл на трон. В двадцать шесть объединил под своим началом самую сильную армию континента. А во главе армии — подчиняющаяся только самому князю и более никому — Чёрная дюжина. Двенадцать мужчин, ровесников Тристана, с которыми он с девяти лет тренировался вместе, жил в одной казарме и знал все их тайны. Каждый из них был выбран Мирославом много лет назад, и каждый готов был умереть за молодого князя. И вот теперь Тристан сидел на собственной свадьбе, как будто празднество его совсем не касается. Лишь мальчик-менестрель чуть привлёк его внимание — князь заметил и пушистые ресницы, и наверняка длинные волосы, заправленные под берет с пером, и тонкие пальцы, перебирающие струны лиры. Заметил — и забыл, выкинул из головы ненужное знание как мусор. Лишь отметил, что мальчик наверняка не крестьянских кровей — младший сын кого-нибудь из знати побогаче, выбравший путь «вольного поэта». «Тугой металл в руках зазвучал, Видел и знал, поверить не мог. Она тебе лира или клинок? Сталью ты стал, с болью ты спал. С ее любовью спорить не стал!» Князь, погрузившийся в свои думы, удивлённо вскинул голову, взглянув на мальчика. Менестрель стоял на помосте, сооружённом специально для его братии, и, касаясь острыми лопатками стены, пел песню, глядя темными глазами прямо на князя. «Ты нарываешься, щенок», — подумал Тристан и, видимо, это отразилось у него на лице, потому что парень отвёл взгляд, но на лице его блеснула едкая улыбка. «Неужели ты подумал, что сумеешь заинтересовать меня, ребёнок? Сколько тебе — пятнадцать, семнадцать лет? Все равно — дитя,» — в свои годы Тристан чувствовал себя древним стариком, сравнимым по возрасту со старейшинами. Высших кругах сейчас было модно иметь юную постельную грелку своего пола, на пирах часто можно было увидеть почтенного барона в сопровождении запуганного хрупкого мальчика, но вся Черная дюжина, да и сам князь, предпочитали снимать напряжение усиленными тренировками или, в крайнем случае, шлюхами из более-менее приличных борделей. «Мой серебряный, живой металл. Как сердце стучал; ночами читал Между струн, между строк: Она — клинок, она же Сталь, с которой ты спал, С клинком и лирой спорить не стал. И в горный стан вороньих стай Вернулся волком Тристан». Князь почти почувствовал, как дернулась сидящая по левую руку Элен, изумленно вскинув глаза на мальчика. Но тот уже кланялся под редкие хлопки — хмельная публика особо не слушала юного менестреля, прибывая в состоянии алкогольного полусна или разговаривая о своём. И даже из Черной дюжины лишь несколько человек услышали подтекст в песне. Тристан знаком подозвал к себе Марка, начальника тайной стражи замка, лучшего стрелка из дюжины, и шёпотом велел проследить за мальчишкой и к концу праздника привести его к князю в кабинет. Марк кивнул и, ничего не спрашивая, вышел из зала, подметая пол полами черного плаща. Через пару минут он вернулся, отдав распоряжения нужным людям. Весь остаток вечера Тристан напрочь игнорировал всех остальных развлекающих гостей балаганщиков, лишь изредка заговаривая с Элен или кем-нибудь из сидящих рядом друзей, дабы показать, что он не погрузился в себя. В конце вечера он церемонно взял жену под руку, и княжеская чета удалилась в сопровождении ещё одной пары людей — ближайших друзей, которым, по традиции, предстоит закрыть дверь спальни и утром убедиться в том, что новобрачные провели ночь в месте. Этой парой стали верные Иррга и Марк. Остальные гости остались праздновать, уничтожая запасы вина из королевского погреба. Лишь советники и члены Чёрной дюжины сразу после ухода князя тут же разошлись по покоям, презирая пьяную знать, в таком состоянии ничем не отличающуюся от быдла. Покои Тристана находились в самой удаленной от зала части замка. Выставив надежную стражу, они прошли в глубь княжеского крыла, и, войдя в кабинет, наконец перестали играть в эту игру. Элен устало опустилась в кресло, а её возлюбленная села прямо на ковёр, прижавшись к ногам княгини и положив голову ей на колени. При этом Иррга, ухмыляясь, смотрела на Тристана, будто говоря ему: «Ты, может, князь и даже ее муж, но ты не получишь эту женщину». Князь оскалился в ответ и сел за стол, оглядывая присутствующих. Его глаза остановились на Марке и Тристан кивнул, призывая того говорить. Начальник тайной стражи, до этого бегло переговоривший с подчиненными, ограничился одной емкой фразой: — Они упустили мальчишку, мой князь. Но из замка он не выходил. Либо остался в шатре циркачей, либо спрятался. Его найдут и приведут, — доложил Марк. — Это ждёт. Если твои парни найдут его, в чем лично я сомневаюсь, пусть приведут его утром, а до этого аккуратно подержат в темнице. Паренёк не так прост, — Тристан улыбнулся уголком рта и положил подбородок на руки, глядя на жену, которая почти задремала в кресле. Иррга внимательно проследила за его взглядом, и, убедившись, что князь не посягает на её любовь, заговорила: — Меня вот что интересует, княже. А первая брачная ночь у вас будет? Тристан внимательно посмотрел на стриженную под юношу Ирргу и рассмеялся. — Казнить бы тебя, валькирия, за насмешку над князем, да подруга расстроится, — сквозь хохот выговорил он, а очнувшаяся от дремы Элен успокаивающе погладила любимую по щеке. — Я пока не готов на подвиги во имя любви. Завтра отбываю в поход против кочевых варваров, а по возвращении обеспечу королевство наследником, если личная телохранительница допустит меня до тела княгини. Марк, зубоскалящий у окна, встрепенулся: — А как же простынь, доказывающая, что невеста уже не невинна? Народ жаждет увидеть её на главном флагштоке, — мужчина откровенно забавлялся. Марку Тристан позволял многое, даже насмешку над собой и колкие замечания. Он был никогда не прочь повалять княжескую персону по песку во время тренировок. Марк был посвящён во все княжеские тайны и не раз доказал свою верность. В бою три года назад он встал под летящее в спину князя копьё, загородив собой Тристана. — Я думаю, с задачей измарать простынь кровью я справлюсь сам, и, к тому же, никто не будет присматриваться и выяснять откуда кровь на простыни — из княжеской ладони или из… кхм… несколько другого места уважаемой княгини. Злая как фурия Иррга показала князю палец, который показывают обычно ночным бабочкам их неудовлетворенные клиенты. — Моя невинность давно осталась в березовой роще у реки, — Элен нежно улыбнулась Тристану, который предпочитал не вспоминать эту страницу своей жизни. — Так что в любом случае пришлось бы как-нибудь изворачиваться. А теперь, если не против князь моего сердца, мне бы хотелось умыться и лечь спать, - женщина встала из кресла и сладко потянулась, показав кошачью грацию. Под смех Марка и шипение Иррги Тристан целомудренно поцеловал жену в руку и отпустил её восвояси — проводить брачную ночь без него. — А валькирия ревнует, князь. Как бы ты не проснулся однажды с клинком, по рукоятку вогнанным в грудь, из-за того, что провёл ночь со своей собственной женой. — Не дождёшься. У них с Элен перед свадьбой были жуткие скандалы, но они достигли компромисса. Лучше скажи мне, Марк, по прозвищу Крысолов, как твои ражие парни умудрились упустить этого пацаненка? — Он будто сквозь землю провалился. Может, его кто из гостей приветил и в комнатушку утащил? — Черт с ним, — решил Тристан. — Хотя песня его, меня, конечно, чем-то зацепила. Будто все обо мне знает, поганец. Говорят, настоящие менестрели в чем-то немного провидцы. Иди, Марк, выступаем на рассвете, как обычно. Пошли сокола в воинство, пусть тоже будут готовы. Марк кивнул, и, накинув на голову капюшон, выскользнул из кабинета. Он любил носиться по замку, как чёрная тень, распугивая слуг, никем не узнанный. Пусть, считал князь, ведёт себя как хочет, ведь равных в шпионаже и допросах этому мужчине нет ни в замке, ни в королевстве, а мелкие причуды ему можно простить. Серебряный князь ещё чуть посидел в кабинете, снял давящий на лоб венец и помассировал виски. Сейчас он признавался себе, что не прочь был бы ещё раз провести ночь с Элен. С женщиной Тристан был лишь дважды — первый раз по воле дяди, ведь по мнению Мирослава это было важной частью взросления, и партнершу молодому княжичу выбирал сам наставник. Тайрина была жрицей древнего культа, и она была старше Тристана почти вдвое. Он не помнил ее лица — лишь приятные касания и жаркие ласки, которыми она его награждала. А потом лишь единожды - неуклюжая любовь с Элен и ленивые поцелуи на влажной от росы траве. С тех пор роль возлюбленной ему заменял клинок, по совету, опять же, Мирослава, названный женским именем. Его жизнь охраняла верная Аврора, сияющая полоской редкой розовой стали, идущей вдоль дола меча. Князь ещё немного посидел, чувствуя, как отпускает его напряжение дня. Пусть он не организовывал всю свадьбу сам, но показывать себя верным возлюбленным Элен, чувствуя лопатками ревнивый взгляд Иррги, было утомительно. Тристан улыбнулся — да, эта степная кобылица, которую Марк любил назвать валькирией, ещё не раз покажет ему свой характер. Через потайную дверь мужчина из кабинета прошёл прямо в княжескую спальню. Отстегнул заплечную перевязь, бережно положив ножны с мечом на кровать, стянул кожаный жилет и рубашку, потягиваясь, разминая плечи. Он помнил, каким восторженным взглядом всегда смотрела на него мать, называя его лесным котом. Она ушла слишком рано, пару месяцев не дожив до сорока лет, и Тристан искренне скучал по этой статной и строгой, но доброй и заботливой женщине. Серебряный князь бесшумно подошёл к окну и распахнул тяжёлые ночные шторы из синего бархата, впустив в покои бледный лунный свет. При таком освещении Тристан казался чуть ли не призраком с прозрачными глазами и отливающими жидким серебром длинными волосами. Мужчина, не издавая ни звука, подошёл к шкафу и, плавно вынув из бедренных ножен кинжал, резко распахнул дверцу, за плечо вытащив из шкафа чуть слышно пискнувшего мальчишку-менестреля. — За такое тебя можно казнить, ты понимаешь, сопляк? — прошипел князь, чувствуя, как его верхняя губа чуть дёргается — все, кто был приближён к князю, знали, что это верный признак ярости, от карающего меча которой ещё не уходил никто — ни шпионящий в замке посол, ни глупый мальчишка, невесть зачем залезший в спальню. — Шапку долой, когда с тобой разговаривает князь. От сильной затрещины голова мальчишки мотнулась, а шапка слетела с головы, выпустив на волю каскад длинных каштановых волос, пахнущих мелиссой. Менестрель оказался девушкой. — Что? — не поверил князь своим глазам и, продолжая прижимать правой рукой кинжал к горлу жертвы, левой рукой скользнул по груди менестреля, нащупывая толстый слой бинтов. — Ну и чем порадуешь? Яд, удавка, отравленные иглы, до поры до времени спрятанные в тактически важном месте? Девушка плотнее сжала губы и посмотрела прямо на князя. На лице менестреля не было ни капли страха, лишь интересом сияли два чёрных опала глаз. — Нет, Волк Серебряный, — шепотом ответила она. Князя будто клинком пронзило это обращение и он, поразившись внезапной догадкой, рванул шейный платок девушки, оголяя её кожу. Справа под ухом белел в темноте шрам — выжженное клеймо колдовского племени. Пару лет назад им без боя сдалось маленькое государство на севере материка — народ буквально сам распахнул перед ними врата королевского дворца и бросил под копыта княжеского коня связанного монарха. Потому что даже у народа бывает терпение. Много лет это королевство славилось своими магами, но потом сменилась власть и магию объявили вне закона. Проводились кровавые ночи, когда семьи колдунов вырезались под корень… Тристан сам казнил того короля на площади перед дворцом. И делегация магов, которые долго прятались в лесах, на следующий день пришла к нему в полном составе. Тристан долго убеждал их в том, что теперь все будет по-другому и получил в благодарность от колдунов благословение, обещание почаще наведываться в столицу и прозвище Серебряный Волк. — Тебя прислали маги Изендара? — спросил он у девушки, за подбородок разворачивая её лицо к себе. — Меня прислал магистр Мёрдок, с письмом и делом, — выговорила юная колдунья, оплёвываясь от волос, лезущих в лицо. — Чем докажешь? И к чему весь этот фарс? — прорычал князь. — Свиток в кармане брюк, если раньше вы получали письма от магистра, то сразу поймёте, что это не игра. А что касается фарса — ну, мне очень хотелось посмотреть на знаменитого Серебряного Завоевателя в неофициальной обстановке. Потому что первое, что магистр велел сказать: «Пророчество сбывается». Тристан почувствовал, как по спине потек холодный пот. Убрав кинжал от шеи девушки, он бегло обыскал её и вынул из кармана свиток. Колдовская печать стрельнула по пальцам разрядом тока, и князь спешно вчитался, чувствуя, как от содержимого письма по телу ползают неприятные мурашки, шевеля волосы. У каждого князя на этом свете много врагов. А уж у того князя, кто вступает в войны и одерживает победу за победой… Тогда, на второй день в завоёванном городе, магистр Мёрдок, слепой, но прозванный Зрячим, долго сидел с Тристаном, рассказывая ему, что ждёт молодого князя в будущем. Смерть ровно в тридцать лет, вот что ждало князя. «В день, когда ему пойдёт тридцать первый год, Среброгривого Волка не станет». И вот сейчас, в письме, старик говорил, что пророчество, высеченное на камне много лет назад, сбывается. Тогда ещё пророчество могло не свершиться, но из множества развилок Тристан выбрал путь, ведущий его к смерти. Жить князю осталось три года и пара месяцев сверху. Пусть. Он не станет жалеть, а время, оставленное ему, проведёт с пользой. — Пусть будет так, — вслух сказал он, разрывая письмо и бросая обрывки в горящий камин. — Князь, если вы прочитали письмо, то позвольте мне просить у вас разрешения обосноваться в королевстве, — подала голос девушка, и князь повернулся к ней. — И, если вы хотите, я готова провести с вами ночь, чтобы создать, так скажем, доказательство невинности жены… — Думаю, спрашивать о том, как у меня в княжестве расправляются с теми, кто подслушивает, у тебя не нужно. Тебя как зовут, язва? — устало спросил князь. — Улисия, князь. У вас во владениях подслушивающим отрубают уши, — ответила девушка, подходя ближе. — И если вам будет угодно, отрежьте мне их, и пусть кровь из ран обагрит девственные простыни… Девушка явно хотела сказать что-то ещё, но князю надоел пустой треп. Дёрнув юную колдунью на себя, он повалил её на кровать и навалился сверху, подминая хрупкое тело под себя. — Ты понимаешь, о чем прочишь, Улисия? Ты ничего обо мне не знаешь, может я после ночи любви зарезаю своих партнёров, а их тела принимает сточная канава во дворе? Она ох, какая глубокая… — Вы не такой, князь, каким хотите казаться. Ой! Кинжал, невесть как оказавшийся в руке князя, разрезал рубашку девушки вместе со слоем бинтов, и она наконец вздохнула свободно, даже не поняв того, насколько был близок Тристан к тому, чтобы распороть до самых рёбер грудину одной не в меру болтливой колдуньи. Тот, кто свиреп на поле боя, никогда не будет ласков в постели — непреложный закон, который не может быть нарушен. Но Улисия, казалось, была готова к этому. Она пылко отвечала на грубые ласки, когда князь, намотав её волосы на кулак, больно целовал её в шею, оставляя красные отметины, когда разложил её на белых шёлковых простынях, причиняя боль, прижимая к себе и ставя синяки на нежной коже. Но потом, глубоко ночью, когда они, обессиленные, лежали, тяжело дыша, он позволил этой странной юной колдунье зарыться тонкими пальцами ему в волосы, и заснул под приятный мелодичный шёпот. «Князь Серебряный, солнце восточное, солнце рассветное, стану тебе верным клинком, стану лирой, славящей твои победы, стану сталью, защищающей тебя… Волк Серебряный, яро сражающийся…»