Детки.

      Чонгук маленький.       То есть, он раскаченный и красивый до одури, с сексуальным гибким телом и чарующей улыбкой. Только глаза выдают ребёнка. Не всегда, не везде и не всем, но Намджун видит. Видит в этих чёрных, смолянистых глазах детское «Хочу», «не буду», «Дай»… Видит, когда тот жмётся украдкой и шепчет непотребства в самое ухо сводного брата, на традиционном семейном кинопросмотре в пятницу вечером. Родители не замечают, конечно. Оооо Родители безумно счастливы, что их детки так поладили… А Намджун чувствует в Гуке ребёнка, всеми фибрами, он очень старается, он убеждает сам себя в этом, когда тот лезет к нему под одеяло «Хён, мне холодно и страшно» посреди ночи, вжимается так, что становится совершенно очевидным, ни черта ему не холодно. И уж точно, он совсем ничего не боится, потому что рука ложится на талию, а пальцы ласкают тонкую полоску кожи, между задравшейся майкой и резинкой трусов. Намджун чувствует. Ещё как… Его голову занимают мысли о мёртвых котятах, голой соседской бабульке и напряжённые попытки не выдать себя, дышать так же ровно, сопеть, как полагается спящему человеку…       Намджун сто раз пожалел, что признался. Этот мелкий, вбил себе в голову, что он такой же. Но какова вероятность, что два гея, родившиеся от разных родителей, в разных городах, в разное время, вдруг станут братьями? Куки говорит, что пятьдесят на пятьдесят. Куки говорит «Мы бы всё равно встретились, хён»…       Чонгук мотает головой и смотрит своим детским взглядом «Хочу-хочу, дай-дай»: - Я не гей, хён.       У Намджуна на сердце легчает, чтобы через несколько секунд снова загореться красной лампочкой и раздаваться в груди пожарной сереной. - Я би… - И снова эта улыбка, такая открытая и милая, только Намджун видит хищника, только глаза напротив больше совсем не детские, их заволакивает чем-то вязким и блестящим, и Намджун утонул бы, но барахтается на поверхности омута, из последних сил…       Потому что Чонгук маленький.