Игра в прятки

      — Не шевелись.       Ему хочется сказать ей, что всё будет хорошо, только врать он никогда не умел. Повсюду кровь: мерзкая, с запахом жженого железа, от которого хочется тошнить. С её бледного усыпанного крапинками пота лица, от разбитого виска до синеющих пухлых губ, стекает тонкая струйка крови. Когда она пытается улыбнуться, он понимает — это конец.       — Я должен был придти раньше.       Она не отвечает. Старается улыбаться, говоря, что он ни в чём не виноват. Он знает, что виноват. В комнате висит убийственная тишина, где-то на улице ревёт мотор, припаркованного пикапа. По всем правилам в этом дуете без умолку болтала только она. Сейчас молчат оба. Он не может заменить её в этой роли, ему лишь хочется еще раз убить дважды мёртвого ублюдка за своей спиной.       — Да чтоб тебя, — сквозь плотно сжатые зубы шипит он. — Скажи что-нибудь!       Ему кажется, что она вот-вот рассмеётся. Она всегда смеялась, когда он злился. Только, если она засмеётся сейчас, её внутренности вывалятся ему на колени.

Это будет уже не смешно.

      Его правая рука медленно холодеет в унисон с её липкой, дрожащей ладонью. Левая горит огнём между пальцев, сквозь которые капает кровь. Их первая встреча началась с крови, тем же закончится и последняя.       — Только не отключайся, — шепчет он, разворачивая её лицо к себе. — Слышишь?       Он никогда не смотрел ей в глаза. Иногда она говорила, что не знает их цвет точно. Раз в несколько лет она дарила ему новый оттенок. Кажется, последним стал серый. А её глаза зелёные. В детстве были почти изумрудные на солнце, в юности матовыми. Сейчас блёклые, почти болотные, но всё равно пронизывающие и чарующие.

      Жаль, что почти мёртвые.

      Её губы уже не персиковые, как раньше. Они бледно-синие. Он понимает, времени осталось мало. Нужно что-то сказать. Что? Всегда говорила она, за них двоих, он так не умеет.       — Атланта, — начинает он, не понимая зачем и для чего. — Говорят там безопасно: армия, госпитали — стоит попытаться.       Он внезапно замолкает, когда с её окровавленных матово-синих губ срывается сдавленный хрип. Кажется, смеётся. И почему-то становится легче — кровь и вид рваной плоти начинают меркнуть.       — Я кретин, да? Она старается сделать серьёзный вид насколько это возможно с ужасающей воображение раной на животе. Честно сказать, выходит ужасно. Он терпит. В ней всё равно остаётся что-то, что не позволяет ему отвернуться.       — Я всегда был идиотом, — бормочет он, слыша, как за спиной пронзительно замяукал кот: хочет есть, ему плевать, что хозяйка скоро умрёт, главное покормить.       Это животное ело всегда и много. Он принёс ей его на двадцатый День Рождение. Мэрл пропил все деньги, а дарить что-то нужно было. Персик подошел отлично. Он перевязал его розовой ленточкой, которую кот изорвал в клочья, и принёс ей подобранного из какой-то канавы. Она сказала, что это был лучший подарок в жизни.       Она начинает кашлять, а его рёбра мысленно ломаться. Каждый её надрыв — трещина на его костях. Давится кровью, а он не знает, чем помочь. Просто смотрит и ненавидит себя.       — Я принесу воды.       В ответ она лишь качает головой, умоляет глазами остаться. Он понимает, что скоро всё закончится. И снова хочется убить того ублюдка. Двух быстрых смертей для него недостаточно.       — Нет.       Заговорила, поняла, что силы экономить нет никакого смысла. Голос хрипит и срывается на последних буквах. И он жалеет о том, что она решилась на это. Он не хочет помнить её такой.       — Что я должен сказать?       Очередной глупый вопрос. Почему он такой идиот? Он должен рыдать, умолять её не умирать и говорить, что всё будет хорошо. Разве это сложно? Да, почти невыполнимо. В горле просто стоит ком и хочется пробить кулаком стену. Плакать при ней не станет. Позже.       В детстве он поклялся, что даже не умеет плакать. А она взяла с него слово. При ней он не лил слёз, может только, если, отвернувшись, пока она не видит.       — Просто скажи, — шепчет она настолько тихо, что ему приходится остановить дыхание. — Почему ты приехал? Зачем?       Зачем? Почему? Кажется, это его самые ненавистные вопросы. Он их не понимает, также как и сами причины. Он увидел по новостям, что на улицах настал Ад, и помчался. Сначала сам не понимая куда, только после узнал знакомое загородное шоссе.       Теперь молчит он. Всё выглядит, как всегда: она что-то спрашивает и тихонько смеётся, а он прячет глаза и злится. Правда, она не смеётся.  

Она медленно умирает.

      — Я думала, что хотя бы сейчас ты будешь другим.       Он хочет. Просто не знает, как это сделать. Сказать нужно так много, а всё получается одно дерьмо. Как она его терпит? Как выдерживает он? Этими вопросами он задается не впервые. Так было всегда.       — Я не должен был, тогда вести себя как козёл, — наконец-то выдаёт он, вспоминая растекшуюся тушь на её лице и избитые в кровь костяшки пальцев на своих руках. Он повёл себя, как последний урод, плевать, что оказался прав. Если бы тогда, много лет назад, ему хватило смелости всё рассказать, сейчас бы на его руках не было её крови.       — Мне нужно было послушать тебя, — теперь он узнаёт этот голос, он слышал его каждый раз, когда у неё сдавали нервы, а после были слезы. — Я столько раз жалела об этом.       Он уже ничего не говорит, просто смотрит, как кровь размывается слезами, и слушает жалобный вой кота рядом. Персик всё понял — скоро его будет некому кормить.       — Дэрил, — его сердце замирает, ему не надо слушать, чтобы узнать, что она хочет сказать. — Мы знаем, что случится после. Ты должен…       Должен. Сможет ли? Убивать ходячих трупов-незнакомцев ничего не стоит. Она другое дело. Он не уверен, что сможет, но должен. Всегда должен.       — Пожалуйста, — она плачет. Он ненавидел её слёзы с самой первой встречи. — Прошу тебя, я не хочу навредить другим.       В этом она вся. Мисс я-не-хочу-никому-навредить. С самого детства и всю юность. Даже сейчас, когда за её плечами половина жизни, а другой половины уже не будет никогда, она боится навредить кому-либо. Только, кажется, вредить ему она не боялась. Никогда.       Он всё молчит, даже не смотрит на неё. Слушает тихие всхлипы и недовольный кошачий вой. Чувствует холод её ладоней и тепло крови. Рассматривает светло-каштановые пряди волос на своих коленях.       Скоро настанет конец. Он знает, от его прошлого останется лишь её кровь на руках, которую он смоет в ближайшей луже, и целая тонна призрачного дерьма за плечами.

И, конечно, Мэрл, ждущий его снаружи с сигаретой в зубах.