Обман зрения

– Вообще-то, Армину не помешали бы очки. Зоэ лениво потягивается, не сдвигаясь с насиженного места, и с явным удовольствием отстраняет от себя какие-то бумаги, которые мешаются в общей куче документов, карт, каких-то огрызков с рисунками и записями Моблита – о том, что это барахло на дубовом столе придётся разбирать ей самой, она старается не думать, по крайней мере, сейчас. Она как-то торжественно окидывает собравшихся – их было двое – взглядом, явно восторженная собственной хорошей идеей, словно это план по решению всех финансовых проблем легиона разом, будто, если у Армина появятся очки, он прозреет и по его касанию любой предмет начнёт превращаться в золото, и великие алхимики снимут свои шляпы перед ними. Эрвин и Ривай волей-неволей отвлекаются от своих дел на отрезвляющий голос Ханджи, синхронно поднимают головы и переглядываются, немного недопонимая, каким именно образом она, разбирая собственные каракули и перенося их в более аккуратном виде (начальство требует), дошла в итоге до размышлений об Армине. – Прости? – Смит действительно недоумевает, с чем связана такая смена темы разговора, которого, кстати говоря, даже не было, вновь отвлекается на чернильницу и ждёт объяснений. Ривай только нетерпеливо закатывает глаза и неспешно делает несколько глотков дымящегося теплого чая, хорошо разбавленного горячей водой, конечно, а иначе и быть не может – откуда у разведотряда средства на действительно качественный и крепкий чай, да ещё и в таких количествах? Ему, вообще-то, не нравится, что речь зашла об этом мальчишке. Сколько с ним общалась Ханджи, чтобы делать такие выводы? Аккерман в некотором роде чувствует себя по-детски ущемлённым в правах на Арлерта – почему тогда он не заметил, что ему чего-то не хватает? Почему они, командование, вообще должны о таком задумываться? – Я говорю, что Арлерту нужны очки, – Ханджи повторяет медленно, словно размышляет по поводу того, следовало ли вообще заводить такой разговор – кажется, Ривая такие слабаки, как этот, всегда раздражали, а лишняя опека могла только усилить презрение. Главнокомандующий смотрит с легким удивлением. Та только тяжело вздыхает, про себя решая, что мужчины действительно абсолютно ничего не видят дальше своего носа – а Армин так теперь в буквальном смысле. – Эрвин, ты правда не замечаешь, как он щурится, когда что-то читает, пишет или пытается понять, кто стоит в десяти метрах от него? Вот увидишь, мы его потеряем только в одном случае – он не увидит несущегося на него титана. – Не потеряем, – Ривай впервые за весь вечер высказывается, причём высказывается достаточно небрежно – так, словно у него есть гарантии на то, что Арлерт умрёт исключительно своей смертью. Вот он, такой уверенный, сейчас достанет запечатанный красным сургучом свиток, развернёт его, а там роспись всех до единого титанов, которые обязывались не пользоваться зубочисткой-Арлертом. Ханджи смотрит недоумённо, но чуда не происходит, гарантий нет, поэтому капрал только смеряет её оценивающим взглядом, прикидывая, как часто она вообще видит Армина, раз так уверенно говорит. Кажется, видит куда чаще, чем сам Ривай. Это задевает. – И что? – Смит только сводит у переносицы брови, не понимая, действительно, почему должен обращать внимание на такую мелочь и почему это делает Ханджи – ну да, парнишка с головой, а почему они-то должны нянчиться? Ривай думает, что, точно, Армин точно выучился у Эрвина так хмуриться. Ещё и губы так поджимать… – Если тебя волнует это больше, чем титаны, можешь заняться. Глубоко в Ривае назревал конфликт. Он не мог представить Армина в очках, и неизвестно, действительно ли это связано с тем, что капрал не особо любил фантазировать. Очки – это конец. Это значит, что Армин окончательно станет похож на прилежную школьницу с первых парт, которая с периодичностью, скажем, в семь минут поднимает руку, чтобы ответить преподавателю. Эдакий маменькин сынок, который чуть ли не до совершеннолетия будет держаться за дешёвую шифоновую юбку, пропитанную старым горьким маслом и такими же горькими слезами по ушедшему мужу или старшему сыну. И этот сынок будет смотреть на защищённый за ненадёжными в нынешней ситуации стенами мир своими огромными синими глазами, которые из-за стекол будут казаться ещё больше? Только вместо шифоновой юбки будет потёртый и пропахший порохом жилет Эрвина, который им тут всем и понимающая мать, и строгий отец, и надёжный брат, и священник на похоронах. Армин на фоне Смита станет серой мышкой, которая бегает периодически и напоминает о своём существовании, пока тихонечко попискивает на ухо Смиту свои дельные идеи. Ривай, в общем-то, и не хотел, чтобы Арлерт как-то светился среди командования в таком раннем возрасте, но переживал, что сам может перестать замечать этого мальчишку. У очков было больше минусов, чем плюсов. И в самом деле, теперь просто так смутить Армина втайне от командования незаметно не получится – обычно, когда Ривай как-то невзначай задевал Арлерта под столом ногой, то ли заигрывая, то ли желая сделать больно, чтобы не увлекался так разговором со Смитом, он смотрит искоса и едва заметно чаще начинает дышать от волнения. Теперь это дыхание будет заставлять очки потеть, и, хотя на практике это оказывается байкой, это не заметить будет достаточно трудно. Ханджи смешно, а Ривай думает, что это проблема, потому что у него отберут его мелкое коварное развлечение. А ещё Армина теперь просто так не зажмёшь. Аккерман, в общем-то, никогда особо Арлерта не баловал в этом плане, но порой всё же как-то удовлетворить своё желание покусать эту малолетку приходилось. А сейчас, сейчас его нельзя просто так закинуть на плечо или на кровать, нельзя просто торопливо прижать его к себе, чтобы быстрее расправиться с одеждой и собственными прихотями. Нет, сейчас нужно будет действовать аккуратнее и каждый раз тратить драгоценные секунды, чтобы снять с мальчишки и отложить в сторону очки, чтобы ненароком не сломать их. И по утрам привыкший к хорошему зрению Армин первым делом будет тянуться не к Райвелю, который якобы спит и якобы удовлетворения от этого действия не получает, просто притворяется неплохо, а к тумбочке, чтобы взять очки и начать видеть этот мир нормально. Армин разучится узнавать людей по силуэту и походке, и в случае чего уже не будет резко выпрямляться каждый раз, когда увидит на горизонте Аккермана. И это злит. А ещё больше злит то, что Ханджи явно ждёт объяснений тому, что Ривай пытается прожечь в ней взглядом если не крылья свободы с мельчайшей детализацией, то дыру точно. Раздражённо поведя плечом, Аккерман промолчал и снова сосредоточил своё внимание на бумаге, на буквах, плывущих куда-то в сознание волнами непонятных символов. Право слово, не скажет же он, что Армин в очках будет выглядеть крайне несексуально? Хотя не на войне и не об Арлерте говорить о сексуальности, но тем не менее. Уже через пару дней Арлерт ходил в очках – строгих, с чуть изогнутыми толстыми стёклами в тонкой металлической оправе, очень в стиле Ханджи. Вопреки ожиданиям Ривая, глаза от этого у Армина ничуть не увеличились, однако он из принципа игнорировал присутствие мелкого, который даже приуныл немного из-за этого, не понимая, что вообще натворил. Он как-то через неделю робко садится рядом и, несмотря на все запреты, касается руки Ривая, желая привлечь хоть капельку внимания. У Аккермана достаточно грубые руки, Армин понял это почти сразу же; не в плане касаний или чего-то подобного, нет – тогда он скорее резкий и по-капитански властный, с долей показа собственного пренебрежения. Хотя внешняя сторона ничем не отличалась, разве что слегка загорела из-за постоянного нахождения на улице, под палящим солнцем, сами ладони у него неожиданно светлые и шершавые, с мелкими шрамами порезов, словно древесина, топорно ошкуренная наждачкой с крупным зерном. Наждачкой в данном случае выступали рукояти мечей, с которыми Аккерман едва ли не спал. Шутка, конечно, но либо у капрала какие-то особые руки, раз оружие так сильно изменило их, либо он действительно слишком долго не расставался с ним. Он очень нравится животным. Арлерт вполне справедливо считает, что всё дело в ладонях капрала. Стоит ему только коснуться пальцами гривы коня, как тот тут же поднимает голову и внимательно смотрит на своего хозяина. Стоит Райвелю погладить его по лицу, едва пересекая носовой ремень и касаясь ноздрей, как он тут же открывает рот, словно пытаясь лизнуть его руку. Как-то перед выходом весь отряд видел эту сцену, как жеребец доверительно тыкался мордой в щеку хмурого капрала, пытавшегося избежать участи быть испачканным. Арлерт воспринимался скорее как некое зооморфное существо, сродни коту. Самих котов Аккерман не любил, потому что сам был слишком на них похож: гордый, с презрительным взглядом, уступающий только своему хозяину. Армин кардинально отличался от обычных котят, потому и, хотя зачастую капрал никак его не выделял, наедине в его действиях помимо обычной капитанской строгости проскальзывало что-то покровительственное. Иногда это «покровительственное» было похвалой за смелость, которую от вечно трясущегося мальчишки обычно не дождёшься; зато, когда у него откуда-то появлялись силы перебороть свой страх перед тактильным взаимодействием с Риваем, он награждался оттепелью в льдистых глазах и порой ответным касанием. Хотя, признаться, обычно капрал не позволял ни себе, ни Армину ничего лишнего. И сейчас, когда он сделал что-то такое, что обычно стоит ему невероятных усилий и обычно поощряется… Сейчас это заставило Аккермана раздражённо повести плечом и убрать свою руку из-под ладони Армина. Тот сразу притих, сжался – почти физически можно было ощутить его растерянность, его страх перед Риваем. Тот страх, который скручивается комом где-то под горлом, когда хочется что-то сказать, а не можется, тот страх, который бьёт под колени и, держа крепко за плечи, трясёт на месте, выдавливая из потяжелевшего холодного тела икоту и непривычную картавость. Этот же самый страх заставляет вечером, когда надо бы относить документы Риваю от Эрвина, очень бесшабашно прижать капрала к стене и поцеловать. Целовать отчаянно, зажмурившись, не открывая рта и просто прижимаясь холодными дрожащими губами, как целуются совсем маленькие дети, только совсем по-взрослому. Аккерман не против, только вот всё же остудить мальчишку надо, поэтому он отодвигает Арлерта от себя. Тот секунду назад был белым, а сейчас пятнами краснел едва ли не до корней волос. Расчесаться бы ему. – В чём я провинился? Ривай внимательно смотрит на поджатые губы, не обращая внимания на самого Арлерта, у которого глаза бегали от всего происходящего. И дышит он так часто и загнанно через приоткрытый рот, что становится душно самому Аккерману, который, в общем-то, в отличие от Армина никуда не бегал. Посмелел этот мелкий, что ли: вон как вцепился в чужие кисти, хуже металла, даже следы могут на пару часов остаться. И даже не пытается отстраниться. Да и взрослее он кажется отчего-то, и только потом понимает. Очки. Проклятые очки делают из Армина не школьницу, а кого-то, смутно напоминающего секретаря. И по каким-то причинам это очень даже хорошо. Может, теперь Аккермана не будут посещать идиотские мысли о том, что совращать детей не очень хорошо. Даже если учесть то, что этот ребёнок сам по себе совратился, по своей воле. Ответом Арлерт не награждается, потому что Ривай думает, что, раз есть возможность и время, то нужно пользоваться моментом не для выяснения отношений, а для чего-то более полезного и приятного. Например, можно сгрести мальчишку в охапку и усадить на вмятую продавленную кровать, у которой уже нет сил даже скрипеть, нависнуть, жестко целуя в скулу, задевая носом и губами холодный металл; попросить – не словами, конечно, руками – Арлерта помолчать, когда он, не понимая абсолютно ничего, пытался сказать что-то. Заставить его снять форму и только после этого лечь на холодную кровать, а на возмущение по поводу очков – ну как же, надо ж снять их, чтобы не сломать их ненароком! – послать малька к чёрту. Потому что на деле эти очки выглядят чертовски сексуально.