Минас из Повелителей Ночи

      Правильным было отринуть ложь и гордыню терранского деспота, что питались от такой же лжи и гордыни его жалких рабов, именуемых «советом Терры». Неизбежным было отступление из проигранного боя, отступление с вражеской территории в чуждое пространство Ока Ужаса. В этих решениях не было ошибки. Но сохранившие верность Императору слепцы оказались правы в своей ненависти к Хаосу. Ошибкой было отринуть и эту догму среди прочих.       Ксенсор видел, как день за днем, час за часом стремительно изменяется Легион, как тает незыблемое и непреложное и на его месте воцаряется скверна. С каждым пройденным боем и с каждым сказанным словом всё яснее открывалась ему бездна, из которой не будет возврата. Он не был проповедником и мог лишь говорить с братьями о своих сомнениях. Братья не разделяли его тревоги.       Однажды он просто не вернулся к своему Громовому Ястребу. Деактивировал систему связи и аларм-маяки доспеха и скрытно наблюдал, как его бывшие братья исчезают в рампе и как вскоре поднимается в воздух грозная стальная птица. Он не заметил, чтобы кто-то пытался выяснить судьбу отставшего боевого брата или разыскать его останки. Именно в тот момент Ксенсор окончательно уверился в правильности принятого решения. Это больше не его братья и не его Легион.       Так начался поход воина-одиночки — сквозь бои без цели и победы без славы, сквозь трусливое преклонение смертных и глупую злобу тех, кто считал его своим врагом. Дважды его жизнь должна была оборваться, и дважды стазис-мембрана не давала ему завершить бессмысленный путь.       В первый раз его пробудило жалкое существо, изменившее своему богу-машине и почитавшее себя всесильным. Оно потребовало от Ксенсора службу в обмен на всё необходимое снаряжение и оружие. Оно пожелало скрепить эту договоренность клятвой перед лицом четырех темных богов, именуя эту клятву «компактом». Легионер принял все условия существа, получил обещанную броню и снаряжение, а затем убил ничтожную тварь. Гнев тёмных богов оказался реальным и оставил незаживающие раны на теле, но Ксенсор ни на секунду не раскаивался в своём решении. Договоров с Хаосом и именем Хаоса он не признавал.       Во второй раз он последним рывком зашвырнул своё израненное тело в глубокую расселину, которую его враги считали запретной и смертельной для любого из живых. Но время меняло рисунок континентов, и сменялись обитающие на них племена, и однажды Ксенсор снова был пробуждён. Пробудившие его были благоразумны и не смели требовать, лишь предлагать. Легионеру было всё равно, где жить и с кем сражаться, он принял предложенное, и несколько поколений племя процветало. Но однажды к власти среди этих смертных пришел глупец, и Ксенсор снова остался в одиночестве.       На одном из проклятых миров Вопящего Вихря одиночка встретился с Зо Сахаалом. Они сошлись в бою, и, признав Ксенсора достойным противником, Сахаал предложил ему присоединиться к своей боевой группе. Ксенсор также увидел в Зо Сахаале славного воина древних Легионов, а потому не мог примкнуть к его силам с тем же равнодушием, что и ко всем прочим случайным спутникам на своем бесцельном пути. Легионеры долго беседовали, сражаясь, и Сахаал сказал, что не потребует от нового воина иных клятв и обетов, кроме тех, что любой боевой брат приносит командиру своего отряда. Тогда Ксенсор принял его предложение и ступил на борт «Чёрного Ветра».       Впервые за многие века он стал жить бок о бок с другими бессмертными воинами, и горечь наполнила его сердце, ибо многие из них предались соблазнам Хаоса и с радостью принимали дары тёмных богов. А еще гнуснее закосневших в Хаосе легионеров казались ему молодые ренегаты, жалкие порождения гнилостной сути Империума. Лишенные мощи и величия древних воинов, они сравнялись с ними в алчности и гордыне. Они тянулись к запретным богам, не умея ничего, что помогло бы обуздать и подчинить своей воле враждебные силы Имматериума. И при том мнили себя равными воинам Легионов. День за днем Ксенсор созерцал примеры падения, и лишь его равнодушие к чужим судьбам спасало жалких созданий от смертного боя. Он отринул потаенную тень надежды, ясно увидев, что во флоте Повелителя Ночи сможет обрести место для жизни, но не истинных боевых братьев. Лишь самого Сахаала он выделял из безликой толпы искалеченных скверной ренегатов, ибо присягнул ему, как своему командиру.       Годы проносились мимо, измеряемые лишь сражениями. Когда бессмертных воинов стало больше, и Сахаал пожелал для удобства управления сформировать взводы, Ксенсор отказался принять командование одним из них. Ибо подчиняться приказам недостойного всего лишь мерзко, принять же под свою руку недостойных и нести ответственность за их дела — это ежечасный позор. Сахаал выслушал эти слова и разгневался, они снова сражались, однако Ксенсор не отрекся от сказанного. «Ты знаешь, что я прав», произнес он, уже будучи повержен, ибо неведом страх тому, кто утратил символы с брони и веру из сердца. Зо Сахаал не нанес последнего удара и не потребовал законного трофея. Ксенсор же вошел в состав одного из взводов, и его сержант никогда не смотрел в его сторону, зная, что лишь собственная добрая воля удерживает древнего воина в одном ряду с прочими.       Довершая же собою картину бесславного упадка, среди бессмертных воинов появились неофиты. Не обретшие еще права на полноценную броню, еще более слабые и еще менее разумные, чем бывшие воины «орденов» — они выглядели по-настоящему жалко. А провозглашенный Зо Сахаалом запрет на убийство этих существ в поединках окончательно обозначил степень их никчемности. Ксенсор ходил по коридорам, стараясь не видеть и не слышать то, что двигалось рядом с ним. Но отточенные чувства против воли выхватывали из общей массы лица и реплики. Отрешиться полностью он не мог. — Для скаута у тебя слишком длинный язык. — Я не имею отношения к разведке.       Ксенсор брезгливо дернул уголком рта. Сотни признаков отличают недавних лоялистов от воинов Легионов, и каждый из них указывает на деградацию Империума и его слуг. В какую голову пришла нелепая мысль, что скрытное проникновение, разведка, диверсии на вражеской территории — задачи, требующие отточенности действий и жестокой дисциплины разума — должны выполняться самыми неопытными воинами? Кто, при таком безумии, оказался настолько влиятелен, что слово «скаут» стало синонимом «неофита» для всех космодесантников, рожденных после Великого Восстания? — Незнание очевидных вещей не украшает воина, — тот, кто вел беседу, сочувственно покачал головой. — Впрочем, чего ожидать от порождения полуобученных еретехов. Я прощаю твоё невежество, скаут.       Сцену грызни между двумя равно жалкими пародиями на истинных легионеров следовало миновать и забыть, не впуская в свой разум. Ксенсор незначительно ускорил шаг. — Желание прощать вполне ожидаемо для рожденного в апотекарионе имперского ордена. В Легионе Повелителей Ночи другие традиции. И мы никогда не следовали кодексу ультрадесантского Примарха, а в древних Легионах именовать молодых воинов «скаутами» не принято. Впрочем, для астартес из лояльного императору людей ордена это довольно частая ошибка.       Ксенсор всё-таки коротко обернулся. Неофит смотрел на противника так, как смотрел бы сам Ксенсор, приди ему в голову блажь снять шлем и участвовать в подобной беседе. Пренебрежительно смотрел. Он не просто дерзил, его тон и его взгляд свидетельствовали, что он действительно причисляет себя к воинам Легионов.       Нелепый разговор остался позади, уже на границе восприятия Ксенсор разобрал предложение старшего собеседника продолжить спор в тренировочном зале. Сделав еще несколько шагов, легионер остановился. Чужие слова всё же проникли сквозь броню равнодушия. Он хотел увидеть, чем закончится это противостояние.       Неофит достойно владел мечом, но недостаточно хорошо, чтобы всерьез угрожать примитивным оружием воину в силовом доспехе. Это походило бы на шуточную схватку, если бы не сосредоточенность юного бойца. Его противник попытался обратить всё в насмешку, просто позволив неофиту тупить меч о свою непроницаемую для обычной стали броню, но тот немедленно отступил, опуская оружие. — Ты утомился, о могучий? Ты проявил изрядное мужество, бросая мне вызов, если не способен даже поднять меч для атаки! — На что ты рассчитываешь в этой схватке, скаут, не заслуживший еще собственный доспех? — На интересный бой. Впрочем, если ты намерен просто стоять...       Схватка продлилась дольше, чем это пристойно для поединка между легионером в полном силовом доспехе и неофитом, облаченным лишь в тяжелый нагрудник. — Вас запрещено убивать и с тебя нечего взять в качестве трофея, — раздумчиво протянул ренегат, поставив ногу на бедро поверженного и полуоглушенного противника. — Однако проигранный бой не должен обходиться слишком дешево.       Он сместил ботинок ближе к стопе неофита и с силой наступил всем весом. Лёгкий тренировочный понож рассыпался острыми осколками, часть из которых так и осталась впечатанными в мгновенно набрякшую кровью штанину. Младший боец дернулся и коротко шумно выдохнул. — Тебе следует аккуратнее выбирать противников, скаут.       Неофит бросил быстрый взгляд на свою раздробленную голень, но прикасаться к ране не стал. Вместо этого он с усилием поднялся, вытолкнув себя вверх на одной ноге, и решительно мотнул головой. — Я не выбираю тех, кто бросает мне вызов. И я по-прежнему не имею отношения к разведке. — То есть ты настаиваешь на продолжении поединка? — Я всего лишь указал, что не отношусь к разведке. Но если этот непреложный факт кажется славному воину поводом для поединка, я, разумеется, не смею отказать. — Язык. Вот что я возьму в качестве трофея в этот раз. — Твое право. Я прошу две минуты, чтобы подготовиться к бою.       Ренегат милостиво кивнул, и младший боец снова опустился на пол. Он снял второй понож и, используя его в качестве лубка, наскоро зафиксировал поврежденную ногу. — Трать силы расчетливо, Робуст-отступник. Я намерен сразиться с тобой, когда ты закончишь с этим.       Голос, скрежещущий сквозь динамики, разнесся над залом, словно над полем боя: слишком громко, слишком значительно для такого обыденного места. Ксенсор редко заговаривал с кем-либо на этом корабле и забыл уже, как соизмерять силу своих лёгких в стенах зала. Поединок и так собрал несколько зрителей, а на голос Ксенсора обернулись даже те, кто сосредоточенно тренировался, игнорируя чужие споры. — Досточтимый Ксенсор! — ренегат почтительно склонил голову, голос его звучал растерянно. — Чем я заслужил подобное внимание? — Тем, что от тебя разит имперскими традициями. Тем, что ты притащил этот смрад с собой и отравляешь воздух вокруг, — Ксенсор заговорил спокойнее, поскольку существо перед ним не заслуживало громкого голоса, как и громких слов. — Тем, что цепляешься за свое происхождение, от которого сам же отрекся. И мстишь тому, кто указал тебе на этот твой порок. Ты противен мне, Робуст-отступник, и я считаю это достаточным поводом для боя.       В зале повисла напряженная тишина. Это был вызов, какого не случалось раньше. Древний легионер был дремлющей силой, которая не должна была пробудиться вот так. Ксенсор понял, что снова делает происходящее более значительным, чем стоило бы. Но искушение было велико, и он всё же позволил мимолетному одобрению воплотиться в откровенную милость. — Не тревожься, я помню, что капитан не одобряет смертные поединки. Клянусь, что не возьму от тебя больше, чем ты сам возьмешь от этого новообращенного. Следующий твой бой всё еще за ним.       Неофит, до этого завороженно внимавший его словам вместе с остальными воинами в зале, теперь бросил на него короткий настороженный взгляд — бритвенно-острый, без тени благодарности или страха. И кивнул. — С чем там биться-то, — хмуро бросил Робуст, оборачиваясь. — Твои две минуты истекли, ска... — oн осёкся. — Да, благодарю за напоминание! — отозвался неофит и поднял меч.       Несмотря на браваду, он был бледен и мог только стоять, но не маневрировать; а Робуст не был больше настроен играть. Схватка продлилась несколько секунд, старший боец просто проигнорировал меч, подошел вплотную и швырнул противника спиной вперед в ближайшую стену. Поврежденная нога подломилась, неофит не успел сгруппироваться и остался, оглушенный, на полу.       Ксенсор терпеливо ждал, но Робуст не пожелал даже приблизиться к поверженному противнику, сразу развернувшись к новому. — Я закончил с ним. Желаешь начать бой немедленно? — Да.       Недолгий, но, пожалуй, красивый поединок оказался удручающе скучен для Ксенсора. Слишком хорошо его противник знал, что не сможет победить. Это знание сквозило даже в самых умелых атаках и самых успешных контрударах, это знание отравляло каждый замах. Кажется, Робуст был рад, когда оказался, обезоруженный, на полу, и клинок Ксенсора прижался к основанию его шлема.       Не сказав ни слова, древний легионер убрал оружие и покинул зал, поскольку не имел больше причин оставаться среди других воинов. Все желаемое было сделано.       Ксенсор редко разговаривал на этом корабле, еще реже к нему обращались другие. — Досточтимый Ксенсор! — юный воин, сутки назад рисковавший остаться без языка, склонился в почтительном приветствии. — Прости, если я отвлек тебя от размышлений. Я лишь хотел выразить тебе свою благодарность. — За что ты благодаришь? — спросил легионер, не позволяя дрогнуть своему холодному равнодушию. — За то, что ты сказал уважаемому Робусту те слова, которые не имел права говорить я. — Не имел права? — Наставник Сахаал запретил старшим воинам убивать нас в поединках, — неофит виновато улыбнулся. — Нельзя же наносить боевому брату смертельное оскорбление, пользуясь такой безнаказанностью?       Ксенсор чувствовал, как пробуждаются к жизни много лет назад погруженные в стазис помыслы и надежды. Будущий легионер перед ним вопиюще отличался от тех, кого Ксенсор привык игнорировать в этих коридорах. Шевельнулось в разуме странное побуждение, имя которому древний воин вспомнил не сразу: любопытство, желание узнать больше о ком-то, кроме вероятного противника. — Я принимаю твою благодарность. Я думаю, что ты задолжал мне услугу. — Позволь узнать, чем я могу быть полезным тебе? — юный собеседник смотрел внимательно и недоверчиво, отнюдь не торопясь бросаться обещаниями. — Расскажи мне, как вас выбирали и готовили... здесь. Я хочу знать, какие воины вскоре окажутся рядом со мной в бою. — Да, конечно, досточтимый легионер! — неофит заметно расслабился. — Когда ты желаешь меня выслушать? — Сейчас. Идем со мной. — Да, досточтимый! — он активировал вокс и отдал несколько распоряжений, весело пояснив в ответ на короткий взгляд: — Нельзя, чтобы взвод без меня заскучал!       Неофит рассказывал, старательно отвечая на уточняющие вопросы старшего воина. Рассказывал больше, чем догадывался сам — о себе, своём наставнике и его корабле, о собратьях по посвящению. Ксенсор слушал и не находил оправдания услышанному. Всё было не так: торопливо, мелко, грубо. Но единственная мысль не давала разуму соскользнуть в привычное равнодушие: он пытался и не мог вспомнить, как выглядели неофиты его собственного Легиона. Они не могли появляться сразу с телом и разумом зрелого космодесантника. Был ли новообращенный перед ним действительно хуже тех, из кого воспитывали его собственных боевых братьев, был ли он слабее телом и духом? Взгляд Ксенсора скользнул по грубому ортезу на ноге собеседника. — У тебя есть имя сейчас? — Да, досточтимый, я не отрекался от своего имени. Меня зовут Минас. — Пусть так. Ты ведь еще не заслужил свой доспех. — Я не собираюсь менять имя, досточтимый Ксенсор, — юный воин стойко выдержал ответный взгляд легионера, но на следующих своих словах виновато опустил глаза. — И никому из нас не придётся «заслужить» броню. У Наставника нет времени и нет выбора. Нам всё достается легче, чем должно. Когда у каждого из бойцов моего взвода полностью сформируется Черный Панцирь, мы просто получим базовые комплекты.       Неофит по-настоящему стыдился сказанного. — Зачем ты мне об этом говоришь? — Ты хотел знать, какие воины вскоре окажутся рядом с тобой в бою. Чтобы ты не думал, что доспехи действительно заслужены. — Хорошо.       Ксенсор сам не знал, что именно «хорошо», но был уверен — действительно, хорошо! Он спрашивал дальше, о первых днях восстановления после имплантаций, о первых делах и первых мыслях. О повседневных трудах и тренировках. Минас отвечал ему подробно, предельно искренне, обнажая душу, не скрывая сомнений. И это тоже было хорошо.       Неофит приходил к нему нечасто, с трудом выворачиваясь из графика тренировок и постоянных медицинских обследований. Ксенсор принимал его всегда, прерывал тренировку, откладывал книгу, бросал любое занятие, мешающее слушать. Он приводил молодого воина в свою келью и приказывал, а может быть, разрешал: — Расскажи мне о твоих делах.       И Минас говорил: о делах и мыслях, обо всем, что занимало его разум, и о том, чего нельзя сказать Наставнику, чтобы не оскорбить, и чего нельзя сказать собратьям, чтобы не смутить и их тоже. Ксенсор никогда не был капелланом, и лишь теперь начал понимать, какая власть и ответственность находится в его руках. Он старался не пользоваться этой властью, не имел права наставлять новобранца чужого Легиона. Он просто говорил: «хорошо», или «плохо», или «разумно», или «ты проявил слабость». Он сам понимал, что обманывает себя. Видел, как каждое сказанное слово отпечатывается в сознании юного воина, с какой жадностью Минас требует этих его слов, чтобы измерить ими — себя.       Вызова на личную встречу от капитана Зо Сахаала Ксенсор ждал с самого начала этих бесед. — Чему ты учишь моего рекрута, легионер?       Сахаал не тратил время на лишние любезности, и Ксенсор ответил тем же — просто отстегнул и бросил на стол объемистый подсумок. — Дата-слейты. Я приказал своему технику сохранять те записи с регистратора, которые касаются неофита. Здесь всё, кроме первой беседы. Там не было ничего принципиально отличающегося.       Разговаривать с Повелителем Ночи Ксенсор не хотел. Слишком разные Доктрины, чтобы сойтись во мнениях по такому тонкому вопросу, как подготовка молодых воинов. Пусть капитан решает сам.       Через несколько часов Сахаал отправил на терминал в каюте Ксенсора текстовое сообщение: «Прошу тебя и впредь сохранять записи». Когда Минас пришел в следующий раз, Ксенсор нарушил традицию, сказав: — Я отдал записи наших разговоров твоему Наставнику.       Минас смотрел выжидательно, предполагая продолжение фразы. Только через несколько секунд его взгляд стал тревожным. — Потому что ты из другого Легиона? Мне не следовало?.. — Легионер Сахаал не выразил порицания. Но я решил, что ты должен знать. — Ты же не думал, что я скрывал хоть что-то от Наставника? Просто он не интересовался! — неофит испытывал некоторое смущение, обнаружив необходимость оправдываться в том, что несколько секунд назад еще не считал виной. — Твой Наставник не выразил порицания, — повторил Ксенсор. — Расскажи мне о твоих делах, неофит.       Минас улыбнулся, кивнул и заговорил. ПостСкриптум       Нет, Зо Сахаал не нашел ничего предосудительного в разговорах своего воспитанника с древним воином чужого Легиона. Но и доволен фактом существования таких разговоров он тоже не был. Понятно, что у ушедшего в добровольное затворничество Ксенсора хватает свободного времени, чтобы выслушивать юношеские метания, а сам Зо Сахаал, — наставник трех десятков таких вот «мыслителей» и при этом адмирал немаленького флота, — подобным запасом времени не обладал. И всё-таки Минаса следовало прибрать к рукам поплотнее, пока в его буйную голову не забрели совсем уж чуждые мысли.       Оба молодых взвода замерли в почтительнейшем приветствии, когда в их тренировочный зал вошел Третий из Чернецов.       Официально признанный Лучший Меч флота прямо отправился к Минасу и насмешливо оглядел юного сержанта с ног до головы. — Это ты — тот парень, у которого проблемы с мечным боем? Командир велел подтянуть тебя до пристойного уровня. Зови меня Наставник Трэс.