Красно-черный период Эрика Моллера

«Милая Джу, рассказ мой будет сумбурен, а оттого я заранее прошу прощения, если не смогу осветить все, что тебя интересует, в этом письме, или буду злоупотреблять твоим вниманием для сущих пустяков. Первый мой день в столице прошел суматошно, как я и ожидал — после нашей провинции кажется, что люди здесь не иначе как затеяли гонку длиною во всю их жизнь, а постоянный шум машин и поездов нужен им, чтобы убежать от собственных мыслей. Вряд ли тебе это интересно так же, как мне, но разница в техническом прогрессе чувствуется с особой остротой, так как здесь более половины машин работает на дизеле, а не на пару — и не злись, что я опять о своих железяках, но это вселяет надежду в мысли о будущем цивилизации, гораздо больше, чем сводки газет о расширении Империи, потому что будущее за дизелем, а не за сахарными плантациями на отвоеванных южных землях. (Не воспринимайте с матушкой эти слова как политическое заявление — не хватало еще, чтобы вы думали, будто я понабрался здесь либеральных идей). 
Тех бутербродов, которые вы собрали мне на завтрак в дорогу, хватило также на обед и ужин, так что наказ матушки не есть в сомнительных забегаловках и столичных кофейнях я еще нарушить не успел, но непременно планирую. 
Мой визит в канцелярию описывать не буду, скажу лишь, что встретили меня холодно, но на службу приняли без вопросов, и теперь с завтрашнего же дня я начну работу по проектированию военных цеппелинов нового типа еще с двумя инженерами одновременно с облегченной военной службой. Называется она облегченной, чтобы можно было сосредоточиться на проекте, но отличий от обыкновенной военной службы не так уж и много. От дежурств я не освобожден, от тренировок — тоже. Разница лишь в том, что я остаюсь офицером запаса. В места реальных военных действий меня отправить не могут, и не будут отвлекать от дел патрулированием улиц или участием в парадах. Сомневаюсь, что подробности о жизни солдата вам интересны, поэтому я ограничусь просьбой передать матушке, что я всем доволен и могу заниматься любимым и стоящим делом. 
Я снял комнату на Бирмштрассе, недалеко от центра. До Канцелярии можно доехать за двадцать минут на омнибусе либо за десять на паровом трамвае, до места Военного Управления — и того быстрее. Квартира, где я живу, расположена на последнем этаже шестиэтажного дома из белого кирпича. Вы с матушкой просили описывать каждую мелочь моего быта, но я, право, не знаю, что написать. Комната у меня небольшая, с отдельной ванной, закрытой переносной печкой и камином, правда, камин этот особенно греть не будет, а дымоотвод сделан так, что весь дым пойдет в комнату. Квартира принадлежит вдове известного, как я понял, журналиста, приятной женщине лет тридцати-сорока. Я встретился с ней у подъезда, и она отдала мне ключи и сказала, что один мой сосед художник, а второй в прошлом работал над какими-то научными исследованиями — больше сегодня я ее не видел, но она пообещала рассказать мне вечером, как вернется с работы, о том, куда в столице стоит сходить в первую очередь. Тебе, милая Джу, она бы определенно понравилась — то, как она держалась, было бы тебе близко по твоим представлениям о современной и сильной женщине, а матушка, наверное, была бы несколько шокирована из-за того, что она была одета в брючный костюм — однако оценила бы шляпу. Помимо меня, здесь снимают комнаты еще два человека. Одного я встретил. Он оказался художником, судя по всему…» Фридрих на пару мгновений задумался, вспоминая их встречу, а потом окунул перо в чернила и продолжил:
 «Человеком в высшей степени экстравагантным». 

Когда Фридрих вошел, жилец выходил из своей комнаты. В красном шёлковом халате с драконами. Держал кисточку двумя пальцами, на манер сигареты. Все его движения, казалось, были наполнены каким-то особым изяществом. Пепельные волосы до плеч, высокие скулы, идеальная, стальная осанка. Тонкие запястья и щиколотки. Однако — никакой манерности или женственности. Окинул Фридриха коротким оценивающим взглядом. Не здороваясь, спросил — и даже такая, казалось бы, грубость звучала совершенно аристократически: 
— Вы теперь здесь жить будете? 
Фридрих с улыбкой согласился — да, мол, по крайней мере первое время. Художник закрыл глаза и потер виски, будто у него болела голова. 
— Хорошо. Значит, будет кого за табаком послать. 
 Фридрих, в зимнем мундире, пальто поверх него и с чемоданом в руке, отчего-то чувствовал себя голым в его присутствии. На каменный пол падал грязный подтаявший снег с его сапог. 
— Да закрывайте же дверь, дует. Фридрих тут же хватился — и правда, он ведь голыми ногами по этому же холодному полу ходит, захлопнул дверь, громче, чем ожидал. Начал снимать пальто.
 Сосед с едва заметной усмешкой посмотрел на его китель. — Вы военный? Не думал. Считайте, это должно вам льстить — значит, вы не выглядите совершеннейшим столбом. Вернее, столб, столб очевиднейший и абсолютный, но очень милый столб. 
 Фридрих терялся в его присутствии. В первые секунды знакомства. Это определенно достижение. Стало еще хуже, когда незнакомец очаровательно улыбнулся, слегка наклонив голову набок, и спросил: — Имя? 
 — Фридрих Картер.
 — Эрик Моллер. Приятно познакомиться, что ли. 
— Взаимно. 
 Слова падали как капли из плохо закрытого крана — мучительно медленно и ритмично. 
Наконец, Эрик резко развернулся. Полы его халата взметнулись, как крылья: 
— Ваша комната прямо по коридору, налево после гостиной, и третья дверь. Не заблудитесь.
 И он ушел. 
Фридрих вздохнул с облегчением. «Второго соседа я встретил тем же вечером. Я в этот момент читал газету — нужно ведь хоть в какой-то курс дела о том, чем живет столица, войти. Глаза разбегались от обилия заголовков, да только все то же, что и в нашей провинции: такой-то женится, открылся салон, ограбили магазин, да только гораздо больше заметок и имена незнакомые. Я услышал стук в дверь на второй странице, когда читал объявления о „своих железяках“. Открыл — за дверью был невысокий и худой старичок, в старомодном коричневом камзоле и с редкими белыми волосами, наполовину скрытыми нелепым и таким же старомодным домашним колпаком. Черты его лица, немного деформированные морщинами, хранили печать какого-то редкого благородства, а насвистывал какой-то простой мотив он совершенно по-детски. Говорят, что первое впечатление всегда самое верное. Мне он показался кем-то вроде сумасшедшего ученого или монаха и одновременно ребенком — по сути, разница между служителем науки и церкви минимальна. Та же вера, то же приношение собственной жизни на алтарь, разве что боги разные. Мы поговорили. Реймонд — так его звали — попросил меня давать ему почитать что-нибудь: научные публикации, журналы, исследования. Печальное зрелище. Я никогда не видел такой силы и жажды деятельности в человеке, прикованном к своей квартире. Оказалось, лестница уже два года как стала для него непреодолимым препятствием. Хозяйка квартиры перестала брать с него плату, а Элен, молодая девушка, приходящая каждый день, чтобы убраться и приготовить ужин, вместе с Эриком упорно предлагала помочь ему выехать во двор на кресле с колесиками — но он отказывается, говорит, не хочет быть в тягость. Гордость, одиночество и упрямство — ужасное сочетание. Это грустное зрелище, Джу. Он полон сил и веры в лучшее, но как только увидел меня, вывалил на меня все свои переживания с отчаянием ужасно одинокого человека. Не давай это читать матери, но — у него та же болезнь, что и диагностировали у нее. Врачи оказались бессильны. Правда, нашли проблему довольно поздно. Пока мы можем только надеяться на лучшее, и мне надо бы давать вам с ней надежду, но я плохой брат и предпочитаю честность — лишь потому, что знаю, что за моими ободряющими словами ты увидишь нечто еще худшее. В следующем письме расскажи мне о том, как матушка и ее встреча с врачом. Ничего не скрывай — но я и так знаю, что ты не будешь. Следуя твоей просьбе писать обо всех мелочах, могу написать, что ужасно скучаю по свежему хлебу с твоим ежевичным вареньем. Без него завтрак был жалким подобием завтрака. Я съел кусок хлеба с сыром и выпил чашку кофе. Молока не нашел. Все еще, наверное, спали, поэтому найти что-то на кухне не представлялось возможным. На рассвете, когда я выходил на службу, меня ждала еще одна встреча с моим экстравагантным новым знакомцем — первым из них». Эрик, очевидно, всю ночь отсутствовал. Вид у него был чрезвычайно довольный и самоуверенный. Он был совершенно пьян, однако уже пребывал в том состоянии, когда хмель начинает постепенно рассеиваться. На нем было черное пижонского фасона пальто и такие же пижонские броги, украшенные грязью. Шёлковый шарф, накинутый на шею так небрежно, что на белой коже было видно с десяток кровоподтеков. Координация движений была нарушена — однако если Эрик и рисковал упасть, то упал бы с тем же привычным изяществом. На Фридриха он взглянул с самой обаятельной и высокомерной улыбкой. — Стойте… Столб столбом, дайте хоть за вас подержаться, а то даже паркет сегодня меня хочет. Вот так. Будете хоть чем-то полезны. И впился тонкими пальцами в плечи офицера, оказываясь неожиданно близко. До этого Фридрих не замечал, что на тонкой прозрачной коже щек у него такие же призрачные веснушки. Действительно — не удержал равновесия. Второй рукой в попытке удержаться попал куда-то на грудь Фридриху, и Фридрих сам едва устоял от такого напора. То ли от неожиданности, то ли от того, что даже у такого эфемерного на вид создания вес был вполне реальным и земным. — Не падайте, а то паркет получит нас обоих, — Эрик рассмеялся. Не пьяно и не истерично — когда он смеялся, даже его привычка говорить колкостями казалась очаровательной. Весь день Фридрих не мог удержаться от мыслей, где же он был этой ночью. «О службе не пишу, потому что рассказать можно слишком много всего, а я хотел бы отправить письмо вечерним дирижаблем. Жду письма от вас. Поцелуй от меня матушку и погладь Джека. Он перестал грызть твои туфельки? Твой любящий брат, Фридрих.»