Красно-черный период Эрика Моллера

Отложив недописанное письмо, Фридрих встал и направился в гостиную — для этого ему пришлось побороть ощущение, будто он без спроса врывается в чужую жизнь. Миа Линдберг, хозяйка квартиры, сидела у камина, читая газету. Она совсем недавно вернулась с работы — по крайней мере ее еще не было полчаса назад, когда Фридрих выходил на кухню, чтобы выпить стакан воды. На ней был тот же кремовый брючный костюм, что и днем. Волосы были собраны в высокий пучок, несколько кудрявых локонов выбивались из него, создавая впечатление тщательно продуманного беспорядка и напускной небрежности. Сейчас, при искусственном и не самом ярком освещении, стало ясно, что она наверняка уже давно разменяла пятый десяток. Красивая женщина — благородный профиль, цепкий взгляд и та непробиваемая сила и уверенность, которые по-прежнему заставляют удивляться. 
 — Герр Картер? — она отложила газету и монокль на стол и подняла взгляд на своего жильца. — Надеюсь, вам нравится комната. Вы уже освоились?
 Фридрих наклонился, целуя ей руку. Про себя отметил, что тонкая женская ладонь пахнет жасмином, металлом печатной машинки и типографской краской, а пальцы украшены несколькими мозолями. На безымянный палец было по-прежнему надето простое серебряное обручальное кольцо без камней, покрытое летописью царапин и потертостей. 
— Да. Спасибо. Она улыбнулась, и Фридрих сел на диван у камина. Обивка темно-синего бархата напомнила о незабудках, которые сестра обычно ставила на камин в гостиной. Женщина потянулась за серебряным портсигаром на столе, достала сигарету и быстрым жестом закурила от свечки: — Мои комнаты — вверх по лестнице, в мансарде. На этом этаже — гостиная, ваша комната, комната Вермана, а вот там, видите, — дверь в спальню Эрика и его студию — лучше не входите туда, а то заставит раздеться и позировать. Кухню вы уже, наверное, нашли? — когда Фридрих кивнул, она продолжила: — По утрам приходит Элен и готовит завтрак, а также ужин, кроме воскресенья, и занимается стиркой и уборкой. В остальном кухню можете использовать по своему усмотрению. Разве что… Если Эрик вам будет говорить, что проявляет фотографии и ему жизненно необходимы кухня, одиночество и темнота — гоните его в шею, раз своих двух комнат ему не хватает — в прошлый раз опиум дня три не выветривался. — Для художника нет границ ни во времени, ни в пространстве, и вы, свет мой, совершенно безнадежны, если не понимаете этого, — раздался голос где-то за спиной, и в салон вплыл и сам Эрик. Встав за спиной фрау Линдберг, он наклонился через спинку ее кресла, чтобы от ее сигареты зажечь свою тонкую папиросу в ярко-фиолетовой бумаге и с золоченым фильтром. Вышло только спустя десяток секунд — и Эрик дождался этого с тем же неторопливым изяществом, а потом с удовольствием затянулся. Миа снова взялась за газету. Художник сел на диван рядом с Фридрихом — раскинулся от одного края, нарочно почти касаясь пижонскими ботинками колена военного. Откинувшись на спинку, закрыл глаза и выдохнул облако дыма в потолок. 
— Фрид-рих, — взглянул в глаза через полуопущенные веки, не поднимая головы, — мы ведь теперь соседи, так? И нам нужно постараться узнать друг друга поближе, чтобы было, о чем спрашивать, если столкнемся на кухне. А то я ведь о вас совершенно ничего не знаю, — если бы не теплая улыбка, его искусственное сожаление можно было бы трактовать как издевку. 
 — Что вы хотите узнать? 

 — Скажите, Фридрих, а когда вас подростком розгами били за шалости в военном училище, вы думали о том, что страдаете за Императора и Отечество? 
— Нет. Я думал о том, как на следующий день буду сидеть на лекции по механике. 
— И что же вы, сидели? — в это мгновение Эрик изобразил неподдельный интерес и внимание, приподняв тонкую бровь и даже повернув голову, чтобы взглянуть на него уже не через темные ресницы. 
— Сидел. 
— Воистину, мужество наших солдат не знает границ! — Эрик рассмеялся, широким жестом роняя пепел на паркет. 
— Эрик, прекратите, герр Картер еще не уплатил мне ренту, а вы такими разговорами можете его смутить, — Миа не стала отвлекаться от газеты, но не смогла удержаться от теплой полуусмешки. — К тому же, в ваших словах можно углядеть насмешку над Императором, Отечеством и мужеством наших солдат, которое не знает границ. 
— О нет, я вовсе не имел в виду ничего такого, — молодой человек повернулся и легко коснулся рукой колена Фридриха. В том, что он сделал это специально, сомнений не было, но Фридрих инстинктивно отстранился — это прикосновение казалось слишком личным. — Вы ведь не воспринимаете это на свой счет? Странное чувство. — К тому же, — продолжил Эрик, уже обращаясь к Мие, — вашего супруга это бы не смутило. — Именно поэтому он больше не с нами. Пауза была наполнена тяжелым предгрозовым воздухом, трещащим о том, о чем никогда не говорят вслух в изящно обставленных гостиных. Фридрих отчетливо ощутил электрические разряды от чего-то большого и скрытого — не тайны старого газетного заголовка, о котором все знают, но притворяются, что не видят в упор — как если бы в комнату внесли бронепоезд, он занял бы все пространство, но никто бы ничего не сказал. Фрау Линдберг первая пробила эту тишину: — Все равно. Не стоит утомлять моего жильца разговорами о политике. — И что же здесь такого политического? — Эрик тут же возразил со всей страстью: — Помилуйте. Разве я не говорю о частном, личном, о том, что насквозь разрешено и одобряемо? Разве то, что делает наша доблестная полиция, по-ли-тич-но? Это наш щит и меч! И никак нет, никакой политики здесь не замешано. Они все милые люди, стоят на страже наших личных интересов, и если и поддаются слабостям, то только личным, мелким, мещанским. Что может быть хуже гражданина, отошедшего от личных интересов? Только неудобный гражданин. 

 — Эрик, — снова одернула его Миа, и Эрик замолчал, как ребенок, которого отвлекли во время интересной игры. Он откинулся на спинку и продолжил курить, всматриваясь в потолок. Фридрих невольно засмотрелся на изящную линию подбородка, длинную шею в тусклых следах старых красноватых пятен-синяков и тонкое запястье в узком шелковом рукаве рубашки, когда художник изящным движением стряхивал пепел. 

 — В любом случае, — Эрик встал, отряхивая свой наряд от неприятного разговора и невидимой пыли, — я пойду работать. А вы, Фридрих, заходите. Я знаю все самые плохие бары города, и я обязан передать вам это знание. В пятницу, например. Вы свободны в пятницу? — Я свободен в пятницу. Это очень любезно с вашей стороны, — Фридрих вздохнул про себя с облегчением, и слегка склонил голову на манер военного приветствия — но для того, чтобы выразить благодарность. — Значит, с вас самый ужасный коктейль в самом грязном и пошлом баре города, — Эрик озарил помещение немного усталой улыбкой и вышел.