imagine drabbles.

Тишину скованной морфеевыми причудами (спит, кажется, даже очарованный подпотолочным углом паук) студии дробью раскалывает карандашное избиение полированной поверхности стола. Это почти домашнее насилие. Ну, разве что обработанное дерево не спешит возмущаться и угрожать судебными исками, а бессильного раздражения в ментальной оболочке корпящего над новой песней Азамата хватит на перезапуск Фукусимы-один. Ну вот какого хрена? Какого хрена, спрашивается, творческие порывы такие подлянски эфемерные? Кто регулирует все эти вдохновенческие вкл-выкл, заставляя подрываться посреди ночи (часовая стрелка отползает от полуночи на два деления) и в потёмках искать в заковском хламовнике ошмёток бумаги с огрызком карандаша (в этом месте есть хоть что-то целое и никем в порыве необузданного голода не пожёванное?) во имя сомнительного на первый взгляд шедевра? Почему ему, ЭйЗи, всему из себя альфачному альфачу с пронзительным взглядом (ну что? он правда слышал что-то такое на недавнем фанмитинге), приходится ловить ускользающую в тартарары концепцию ещё не созданной лирики за хвост под тусклым светом настольной лампы. — Хватит мучать себя и других, — мертвецкий хрип за спиной, нашедший не менее криповое подкрепление в капкане из сомкнутых на плече тонких пальцев, заставляет на несколько мгновений забыть о жизненной необходимости потребления кислорода. ИИСУСЕ, ВАТАФАК? Стоит только обернуться (ясное дело, не без опасений и в край бредовых догадок), как в ожившем теле, всё ещё балансирующем между сном и реальностью, узнаётся Данияр. Заспанный и до невозможности бледный в слабых искусственных лучах. Правый уголок губ отошедшего от микроинфаркта Азамата дёргается в усмешке. Её содержание нечитаемо настолько, что Данияр, не исключающий возможности мстительных подлостей, недоверчиво щурит глаза. — Пойдём, может, спать? — примирительно предлагает он нормализовавшимся голосом, не рискуя, впрочем, настаивать. Понастаиваешь тут, когда твоё запястье без расшифровки намерений заточается в лидерской клешне, — Что такое? И тут возможно два варианта: или кое-кто за своими сочинительскими коллапсами разучился пользоваться усной речью, или этот же кое-кто задумал неладное. Но ведь никто не задумывает такое неладное. Впутываясь пальцами в короткие волосы на затылке, вынуждая податься вперёд в секундной дезориентации, никто просто так не целует чужие губы. Никто просто так не ловит чувственные приходы с наблюдаемого во взгляде напротив уже не страха, но ещё не осознания. И, уж тем более, никто просто так (а просто ли вообще?), облизываясь, не выдыхает на ухо обжигающее: — Спасибо за вдохновение.