Аэтернус

Он родился в небольшом племени у местной богини. Была ли она обычной женщиной, которой вера соплеменников подарила долгую жизнь или все же в ней была какая-то примесь древней крови - не известно. Но рождение ребенка для нее было шоком. А для всего племени шоком был цвет его кожи - опалово-белый. Вера соплеменников в свою богиню пошатнулась - белая кожа здесь считалась проклятием. Ее свергли из храма и она поселилась в хижине на краю. Как у всех детей у него не было имени. Взрослые избегали его делая оберегающие знаки. Дети били и дразнили, но худенький субтильный мальчик с тонкими бескровными губами и волосами на солнце отливающими фиолетовым и сине-зеленым выпутывался из всех ситуаций. Уворачивался от стрел, обходил ловушки, даже когда его скинули в яму с копьями на дне, сумел упасть так, что лишь получил пару царапин. В лет шесть он спросил мать, почему он проклят. Она долго молчала, гадала на птичьих костях, потом сказала, что в его проклятии был виноват его отец, который тоже был проклят. Она знала об этом но все равно не смогла устоять перед проклятым. Она так же сказала своему сыну что если он хочет снять проклятье то должен найти и убить своего отца. И он запомнил это. А потому на следующее утро он стоял у дома воинов на коленях, ожидая, что кто-то из этих шрамированных и растатуированных мужчин обратит на него внимание. Он так простоял двое суток, прежде чем седой воин сделал ему жест идти за ним. Так началось его обучение. А спустя два года во влажный тропический лес пришла засуха. Обмелела и пересохла река, пожухли небольшие, отвоеванные у леса поля, звери ушли, потому что им стало нечего есть. И в деревне восцарился голод. Вода в колодце не пересохла, но стала соленой, и для питья мало годилась. Мальчик сидел у своего умирающего наставника. Седой воин уже седьмую ночь не поднимался со своей циновки. Он слег у ту ночь, когда шаман сказал, что для выживания племени духам нужна самая ценная жертва - дети. Воины похватали всех детей, и отвели к колодцу - тянуть камушки. Кто вытянет белый - тот пойдет к духам рассказывать о беде их племени, а его кровь утолит жажду избранных. Ему, как проклятому, это не грозило - его духи не стали бы слушать. Но он все равно смотрел на это расширенными, черными от страха глазами, и жался к старику. Чувствовал, как сильно бьется его сердце, чувствовал, что он сам этого боится - и пугался еще больше. Все дни он сидел рядом, не выходя их дома, только изредка забываясь беспокойным неглубоким сном. Он не знал, что жертв было выбрано четыре, и все были напрасны - шаману не ответили духи. Не знал, что на пятый день принесли самую значимую жертву - самого шамана и теперь все ждали, с кем следующим заговорят души предков. Он чувствовал, что его наставник больше никогда не встанет, и потому сам начал просить предков либо исцелить воина, либо забрать его самого вместе с ним. Но не знал он так же, что прошлым днем пришли к его матери, и попросили свою богиню снова вернуться к ним, что за день отстроили ей заново храм и алтарь, отбили этот кусочек у умирающих джунглей. Не знал, что она пришла туда, и начала шептать с ветром о дожде. Но ветер, отвечавший ей, оставался сух и жарок. На рассвете седьмого дня началась агония. Воин больше не слизывал капли воды с листа, не открывал глаза, его била мелкая дрожь к полудню перешедшая в крупные судороги. Мальчик наблюдал, как его наставник борется и все же проигрывает свою последнюю битву со смертью. Вдруг все прекратилось. - Дай мне копье - четко и властно произнес он. Мальчик сделал шаг к стене, на миг выпустив наставника из поля зрения, а когда повернулся к нему с копьем в руках, тот уже замер навсегда. Тогда он, обняв копье сел на корточки и заплакал, моля хоть кого-нибудь услышать его и ниспослать дождь. И первые слезы смешались с первыми каплями дождя. Богиня почувствовала странную, одновременно чуждую и знакомую силу, и пришедший за ней ливень. Не она вызвала дождь. Но знала того, кто сделал это. А потому потребовала немедленно привести к ней сына, о котором она даже не вспоминала с того момента, как он ушел к воинскому дому. Еще пять лет прошли относительно спокойно: он служил в храме своей матери, приходил в воинский дом и повторял их упражнения, стоя позади всех, научился лазить по деревьям и добывать яйца и мед. К 12 годам между его матерью и вождем разгорелся спор - где он будет проходить посвящение в мужчины. А точнее станет ли он вообще мужчиной. Мать настаивала на воинском обряде инициации, вождь ей возражал. Юноша, одетый в перья и белое полотно, мрачно рисовал пальцем ноги в пыли - он по-прежнему был худ, не смотря на то, что обогнал в росте всех своих ровесников. Спор решили отложить на год, решив дать ему возможность показать себя в том или ином деле. после той страшной засухи племя благоденствовало и богатело. Это не могло не вызвать зависти у соседей. А к тому же на юге поднялся новый культ странного бога, и неумолимо продвигался вперед. Так на земли соседних племен пришла война. Богиня была уверена, что сумеет договориться с богом, и привечала выживших мужчин из иных племен. Но так длилось не долго. В ночь, когда взошла звезда, знаменующая время посева, они напали. Их было много, очень много, и воины их племени продержались несколько минут. Сам юноша отчаянно струсил, а потому забрался на высокое дерево, и вместо того, что бы встречать их с копьем и щитом, расстреливал нападавших дротиками из трубки. Он видел, как они перебили всех. Он видел, как они истязали богиню. Он видел, как они переворачивали каждого убитого мужчину, а в его голове стучало: "они ищут меня". И он тогда не знал, что он был прав. А утром они ушли дальше на север. Он спустился с дерева, и подошел к матери, прибитой к ее же алтарю. Она еще была жива. Он склонился перед ней. Она подняла палец и указала ему на грудь. - Ты - проклятье нашего рода. Из-за тебя больше нет нашего племени. Ты обязан найти своего отца и его кровью смыть с себя проклятье, тогда наш род... - но она, не договорив, умерла. Он остался в разоренной деревне. Надо было что-то делать с чего-то начинать поиски, но он не знал с чего. Он воззвал к духам - те не ответили. Тогда он сам проклял их и пошел смотреть, что в селении осталось целого. Он нашел запас лепешек, испеченных на пир после обряда посева, ремень на котором женщины носили тяжести, деревянную выдолбленную бутыль для воды, лук и стрелы, гамак, на котором спали охотники, когда уходили более чем на день. Он кое-как сложил вещи в гамак, не понимая, как ему придется все это нести. Набрал воды в бутыль из ручья выше селения - часть тел скинули в колодец, и пользоваться им стало нельзя. Он решил заночевать в хижине шамана - она пустовала последние шесть лет и ее не тронули. А ночью все трупы пришли в движение. Он сначала не поверил своим глазам, решив, что ему это снится, но - нет. Все они разом зашевелились, двигаясь неуверенно и дергано по началу и все быстрее и более плавно со временем. Они поворачивали свои незрячие глаза к нему и медленно устремлялись к хижине шамана. Он схватился за лук, но быстро понял, что так их снова убить нельзя. Тогда он схватил узел из гамака и побежал по единственной остающейся ему тропке к водопаду. Они не отставали от него. Он опережал мертвых на шагов пятьдесят, но они все шли за ним. К ним присоединялись все новые и новые - те из нападавших, кого убили защитники племени, те кто пытался убежать из поселения. Даже с каким-то облегчением он увидел труп вождя вылезшего из зарослей - он тоже струсил. А вожди трусами быть не могут, значит и он тоже не трус... хотя его разум твердил обратное. Тропинка оборвалась на узком карнизе над водопадом. Дальше - только если прыгать. Он посмотрел вниз - в пене чернели камни. А прямо перед ним шла армия мертвых. Он сделал последний крохотный шаг - пятки повисли в воздухе и зажмурился. Было отчаянно страшно, страшнее, чем когда шаман выбирал жертвы. Он представлял себе, что мертвые исчезают, но открывал глаза и видел бредущую к нему толпу. Матери молиться было глупо - ведь она была мертва. Но по ее науке он начал представлять разные вещи, которые могли его спасти – птицу, прилетающую за ним и уносящую с карниза - но не было птицы способной его унести. Ветер, сдувающий их с лица земли, но и его тоже. Огонь сжирающий тела... да, да, огонь, сильный, в котором и кости обращаются в пепел. Он представил себе его - жаркий, такой, что и на три шага к нему не подойдешь. Вдруг полыхнуло жаром и перед закрытыми глазами заплясали оранжевые точки. Он открыл глаза и тут же зажмурился снова - его почти обожгло. Весь лес от водопада и до поселка, а точнее до полей за поселком, ревел в пламени. Тогда он повернулся к воде и, не открывая глаз, прыгнул. Пришел в себя он уже днем, лежа на песчаной косе в излучине реки. Долго откашливался от воды и грелся на солнце, глядя на пустой и черный противоположный берег - лес сгорел так, что даже остовов стволов не осталось. Но не весь, а только четко земли его племени: он видел ручей на границе их полей - джунгли за ним зеленели как ни в чем не бывало. Теперь он знал, куда ему идти - на север вслед за теми чужаками. Ему нужна сила. И он займет ее у тех, кто может заставить мертвых ожить. Он содрал с одежды и волос остатки перьев следом отправились широкие деревянные браслеты, как носят жрецы и шаманы. Снимая браслеты с ног, он долго смотрел на измазанную в жидкой глине ногу - она была нормального красно-коричневого цвета. Тут ему в голову пришла идея - вымазаться в глине всему, тогда никто не узнает, что он проклят. Когда солнце поднялось выше леса, относительно белой на нем осталась только туника. Держа одной рукой перекинутый на спину гамак, а в другой выломанный посох он углубился в джунгли. На третий день пути его укусила змейка, но он поначалу не обратил на это внимание. Но через некоторое время нога распухла, ранку стало дергать, а после и всю конечность стало сводить судорогами. Он присел передохнуть, ожидая, что все пойдет, но потерял сознание. Первое что он услышал, придя в себя - журчание ручья. Хотя вода так журчать не могла - меняя ритм и тональность. Он приоткрыл глаза и не смог ничего толком разобрать, только какие-то цветные пятна. потом зрение сфокусировалось, и он разглядел девчушку чуть младше него самого - она плела циновку и пела. Именно ее голос он принял за журчание ручейка. Она заметила его взгляд и что-то спросила. Он не понял языка, но попытался попросить воды. Голос не повиновался ему, и пришлось просить жестами. Получилось плохо, руки отекли и не слушались, но очевидно она ожидала что-то такое и принесла воду и соломинку. Сам он сесть был не в состоянии, а она не могла его поднять. Он выпил какого-то горького отвара и заснул тяжелым сном. Проснулся он от незнакомого ощущения - ему было очень холодно. Он огляделся - почему-то он лежал в ручье, лишь голова была на берегу. Он попытался подняться и выбраться, но его ногой с силой опять столкнули в воду, сопроводив непонятной фразой и беззлобным смехом. Там его продержали до заката, напоследок заставив несколько раз окунуться с головой, после чего вытащили из ручья и дали большой кусок материи - завернуться, и куда-то повели. Шел он медленно, ноги плохо сгибались, его подзнабливало, но провожатые его не торопили, лишь иногда пытались что-то спросить и беззлобно подшучивали. он все внимательно слушал, пытаясь понять их язык. Через три дня он уже смог называть отдельные предметы, еще через день - задавать простейшие вопросы. Постепенно он восстанавливал контроль над телом, и хоть иногда еще случались приступы озноба, он явно выздоравливал. А когда через две недели он попытался повторить за их воинами их движения - старейшины решили, что он здоров. К тому времени он уже мог поддерживать простейший диалог. И тогда старейшины решили вызвать его на совет. Совет состоялся ночью. Собралось все племя, спрашивали его четверо - две старейших женщины и двое старейших мужчин. Он сидел напротив них, все еще завернувшись в ткань так, что бы она максимально скрывала его. - Юноша как твое имя? Ты так и не назвал нам его. - У меня его нет. - Разве ваши матери не дают вам имена при рождении? Он отрицательно покачал головой. - Нет. У нас считается... Считалось... Что имени достойны только взрослые, а я не прошел посвящения. - Почему ты постоянно прячешься от взглядов? - спросила одна из женщин. - Там, откуда я пришел, считалось что я проклят. Здесь же мне хотелось, что бы меня не судили так. - Тогда встань и сними с себя все. Он молча повиновался, оставшись вовсе без одежды. Племя ахнуло. Старейшины же молча разглядывали его. - разведи руки в стороны и повернись. - потребовал один из мужчин. Он снова повиновался. - Сядь. - снова потребовал кто-то. Он послушно сел так и оставшись нагим. - опиши ту змею, что укусила тебя. - она была тонкой, не толще запястья ребенка, черной с коричневым и красным узором. Старейшины посовещались. Повисла тишина. - Мы приняли решение. Отныне мы назовем тебя Тиву. Мы не нашли знаков проклятия на тебе, но такая красота должна принадлежать всему племени, потому ты будешь жить сам, и все женщины племени, подходящие по возрасту, будут тебе матерями, а все мужчины - отцами. Мы не знаем тебя, по этому оставляем выбор тебе, чем ты будешь заниматься. Ты услышал нас, Тиву? - Я услышал вас, о великие. - и он впервые за время разговора склонил голову. Тиву долго думал, что ничего более необыкновенного с ним уже сейчас случиться не может. Но он вдруг увидел, как один мужчина достает странный лук с шестью тетивами, а женщина рядом с ним - трубку для стрельбы, в которой зачем-то сделаны сверху отверстия. Когда она дунула в нее ,он инстинктивно сжался, но раздался звук будто вскрикнула птица. Тогда мужчина дернул одну тетиву - и та загудела, словно ветер в вершинах. Так он впервые услышал музыку. И она совершенно зачаровала его. Потом он заметил что воины что-то не то проговаривают, не то напевают когда делают упражнения. Он попытался за ними повторять и это. Сперва он путался и сбивался, а потом внезапно стало получаться, как только он уловил ритм и смысл. Однажды он забылся и запел громче обычного, закрыв глаза и полностью отдавшись музыке. И лишь то, что его схватили за руку, заставило его испуганно умолкнуть. На него смотрел глава воинов. - Иди. - он потянул юношу за собой к небольшому каменному столбу. - Забирайся и повтори то, что пел. Тиву повиновался. Сначала голос не слушался его - впервые ему пришлось петь, когда на него устремлено внимание стольких людей. Но потом он справился с волнением и запел. И все воины стали двигаться в ритме его песни. Через некоторое время ему стало интересно и он начал немного изменять песню - изменялись и их движения. Тогда он стал подмечать закономерности между песнями и остальными занятиями. Через три луны он выучил все песни, которые пелись при повседневных делах. А при первом же большом празднике - и легендарные. А через полгода он сочинил первую свою песенку. Тогда его прозвали Никки-никки в честь птички, которая первой приветствует восходящее солнце. Тогда же он понял, что путь воина не прельщает его и решил научиться делать музыкальные инструменты. И мастер с радостью взял его к себе в обучение. Через два года ему разрешили выбрать женщину. Тиву удивлял этот порядок - в один праздник собиралось все племя, и мужчины, и женщины выбирали себе пару - до следующего года. Были, конечно, и пары, которые многие года выбирали друг друга, не обращая внимания на остальных. Сам же Тиву давно засматривался на одну девушку - чуть пониже его, худую и грациозную, с татуировками в виде пятен у запястий - она была охотницей и принесла живого дитеныша ягуара в поселок, с ним теперь охотились другие. Но он не знал, как она к нему относится, и потому очень удивился, когда она и еще две девушки в праздничных бусах вошли к нему. - выбирай! - предложила охотница насмешливо глядя на него. - а то останемся все. И он выбрал ее саму, похожую на подростка ягуара, с небольшой острой девичьей грудью, насмешливым взглядом и быстрым говором. В ту ночь он узнал с ней прелести секса, а потом были еще и еще ночи. А через луну он второй раз в жизни заболел. Он выпил небольшой кувшин воды, стоящий у ложа - ночи стояли душные и жаркие, и едва сделав шаг назад, почувствовал что падает. Ощущения раздвоились - он чувствовал под лопатками полотно простыни и чувствовал, что проваливается все ниже и ниже. Из-за головокружения все слилось в неясные пятна. Вдруг он ощутил, что куда-то летит как птица. Летит на огонек уже ставшей родной и знакомой души. Вот только что бы ей делать в ночь на таком расстоянии от деревни? Он понял, что она с кем-то разговаривает и решил посмотреть с кем. Птица, повинуясь его желанию, уселась рядом с этим местом на ветку. - Я сделала все, как вы сказали. Высыпала порошок в воду, но он не умер. - Ты уверена ,что он жив? - Вы сказали - быстро. Вы сказали - вырвет пеной. Я ушла, когда луна прошла четверть пути. Он дышал. Пена лишь чуть выступила на его губах. - Ты ссыпала весь порошок? - Весь что вы дали. - И он не умер. Но его отец ясно дал понять, что он должен умереть. Почему ты так упираешься против того, что бы убить его на охоте? - Я говорила вам. Вы хоть и мудрые, но не поймете - не все мужчины племени охотятся. Днем он всегда на виду. А ночью сразу обвинят меня. - Упрямая девчонка - бросил один из собеседников другому. Тиву понял, что они говорят на другом языке и что она их не понимает. - Через две луны придешь еще. - Конечно, приду. Дня три его лихорадило, он терял сознание при малейшем резком движении. Она была тиха и ласкова, и он счел все увиденное бредом. А она с затаенным страхом смотрела, как почерневшие от яда губы снова становятся бесцветными. Тиву снова оправдал свое имя и выжил там, где не должен был. Но через две луны, когда все его тело покрылось ожогами от новой одежды - он вспомнил свой сон. Вспомнил и попытался так же "провалиться". Долгое время у него ничего не получалось, да и подобных случаев больше не было, так что он забыл почти обо всем. Оставалась буквально луна до праздника. Тиву очень устал днем - он лазил за медом на верхушки деревьев и после помогал обустраивать запруду для стирки. А потому вечером он просто сразу лег спать, не дожидаясь прихода своей охотницы. И снова "провалился" и полетел птицей над лесом, выискивая знакомый огонек души. Он нашел ее, но удивился: ее душа не светилась - тускло рдела, как угли через толстый слой золы. Он понял, что может по этому не видел тех, с кем она говорила - они могли быть темнее ночи. Он напряг внимание и ухватил два сгустка того самого ужаса, что в далекую уже ночь загнал его на дерево. Он узнал их. - Это будет последняя попытка - заявила охотница. - я предаю свою душу в руки Князя мертвецов. Но я хочу дожить свой срок спокойно. - Ты носишь дитя. Ты выкинешь его. - один голос. - Пусть. - Ты не сможешь больше родить - твое лоно станет мертво - другой голос. - Пусть – ее, еще родной, но уже жутковато незнакомый. - Клянись, что если он не умрет, то покинет ваше селение! Иначе ты умрешь в муках больших чем те на которые сейчас обречешь свое нерожденное дитя. - Клянусь. Тиву всмотрелся в нее. Да, действительно, внутри ее души бился и переливался другой огонек - искристо-белый с зелено-фиолетовым. Он почувствовал страх этого светлячка - еще даже не души, а первого отблеска грядущего духа. Он захотел как-то помочь, защитить. Птица взъерошилась, захлопала крыльями. Один из мужчин бросил в ее камень - Тиву пришлось упорхнуть на ветку соседнего дерева и взять себя в руки. Они начали обряд. Полянку моментально заволокло темной пеленой через которую он с трудом видел происходящее. Но он чувствовал нарастающий ужас и смятение того светлячка. Как тогда с пожаром, он всеми силами захотел хоть как-то спасти его. Но тут от боли закричала женщина, и он понял, что опоздал. Пелена полностью закрыла происходящее от его глаз. Птица прикорнула на ветке, и при первых звуках же голоса встрепенулась. Говорил мужчина. - Возьми. Тут немного - не просыпь. Тебе хватило бы одного кристалла, ему же дашь все. В воде или еде. До смерти отпускаю тебя. Иди и помни - его отец хочет его смерти. Его отец требует, что бы больше его детей не было. Его отец требует, что бы он лишился защиты старейшин. Иди и выполни его требования. Иначе тебе так же придется пройти путь очищения через боль, ибо прикасающийся к проклятому да будет проклят сам. На лес опустился тяжелый предрассветный час. Птица слетела с ветки и проскользила в воздухе к деревне. Тиву проснулся в холодном поту. Его охотницы не было. Он тут же вскочил и кинулся за ней - он помнил ориентиры, которые видела птица. Он нашел ее там на все той же поляне, с краю. Там было холодно, будто он спустился в глубокую пещеру, и ее знобило. Ноги девушки были в крови - Тиву отер их мягкими листьями. Под одним листом что-то блеснуло - он увидел довольно большой камень, в котором позже узнают александрит. Но пока он просто забрал себе незнакомый, но красивый камень, переливающийся на свету между фиолетовым и зеленым. Он поднял девушку на руки и отнес в селение до того как все проснулись. В доме он пел ей - сначала колыбельные, потом утешающие и исцеляющие песни. Но первый день она все равно была слишком слаба, а кожа оставалась холодной. Он баюкал ее на руках, так и не выпуская из зажатого кулака найденный камушек. Так прошли и вторые и третьи сутки. На четвертые он сдался, убедившись, что хоть она и отдала душу тому страшному божеству, но никого больше это не заденет. Оставшееся время он ждал. Если до этого при виде нее у него звучала музыка, то сейчас была мертвая тишина, а перед глазами вставал выжженный берег. Так он себя и чувствовал - его душа сама сгорела. Здесь он больше петь не сможет. Не сможет и играть. В тайне от всех он нашел те вещи, с которыми его принесли сюда, и перенес их в небольшой шалаш за селением. Там же он смастерил и оставил духовую трубку и дротики. По селению пробежала молва об их ссоре. Но на праздник принято было выходить без ссор. Потому за день до него пришли старейшины мирить их. Тиву вынес супружескую чашу до краев наполненную водой. - Я свидетельствую, что моя супруга задумала передо мной злое. - Никки-никки Тиву ясен ли твой ум, когда ты говоришь такое? - спросила старейшая из женщин. - Как горные звезды. - он усмехнулся уголком рта. - Если я не прав, пусть моя спутница первой выпьет чашу! - Он видел, как она высыпала кристаллы в воду и чувствовал чуть горчащий запах от нее. Охотница побледнела и перевернула чашу. Тиву усмехнулся еще раз. - Я прошу вашего позволения уйти. Я оставлю эту женщину в мире и никогда больше в ее жизни не потревожу ее души. Я прошу у вас позволения уйти, ибо музыка во мне иссякла, как иссякает пересохший колодец. - он поклонился старейшинам. И они так же церемонно ответили на его поклон. Около двух недель он шел на север, двигаясь вдоль рек. Леса постепенно становились суше, а сам он поднимался выше, пока влажный тропический лес не остался позади. Первые ночи он мерз, привыкнув к постоянному теплу, потом стал разводить на ночь огонь, днем перенося его в специально найденном камушке с углублением. Лес постепенно менялся, появились темные деревья, у которых не было листьев, а были иглы - он никогда раньше не видел таких. Потом стало суше - колючие деревья остались, но между ними стали появляться исполины с серыми стволами, у которых листья были где-то высоко вверху. потом и этот странный лес стал мельчать, зато появились высокие, почти с него ростом травы. Через пол-луны лес закончился, и он вышел на окраину какого-то поселка. Точнее решился выйти он не стразу, почти полдня просидел в траве, наблюдая за жизнью там. его удивила огромная широкая тропинка, странные большие корзины, поставленные на деревянные жернова, которые ездили по ней, огромные животные, которые фыркали и топали. Он видел диких буйволов однажды издали, здесь тоже такие были, но мельче и не только серые, а еще были подобные и не подобные им, с одним копытом на ноге, выше и стройнее и без рогов. Его удивило множество людей, совершенно разных - некоторые были белы, как и он сам, одеты с головы до ног, некоторые были с желтой, будто вызолоченной солнцем кожей, были и черные как ночь - но их было немного, они как раз пригнали этих буйволов. Он сумел понять, что говорят на минимум трех разных языках, но он не знал ни одного. Наверно Тиву еще долго бы просидел там в траве, тем более что в лес никто не заходил, если бы внезапно в двух людях внезапно бы не узнал тех, с кем говорила его охотница. по жестам он понял, что они собираются уезжать отсюда, и ставить сеть загонщиков по разным местам. И, судя по отсутствию вещей с ними, он понял, что уедут они не на долго. Так что если он хотел проскользнуть мимо их, то задерживаться здесь не стоило. Когда они уехали, Тиву вздохнул с облегчением и выбрался из травы. Он уже заметил, что здесь, что бы что-то взять, надо было отдать какие-то блестящие кружочки. А еще он видел, как какой-то мужчина, заросший волосами почти до глаз, сидел на краю большой тропы и пел, играя на странном инструменте, напоминающим половину тыквы, к которой приделана доска, а на доску натянуты струны. Он поставил перед собой странный плоский мешок, больше похожий на блюдо, и пока он пел и играл - туда кидали эти блестяшки. Он решил тоже попробовать - плохого явно не будет, а есть хотелось. В прочем, если не получится - ему не в первый раз идти голодным. Он сел на обочине, положил рядом с собой вещи, а перед собой - полупустой бурдюк и задумался. С тех ночей петь ему не хотелось, но сейчас - надо было. И неожиданно для себя он запел песнь-сказание, рассказывая всем о том, что с ним произошло, о своей первой женщине и ее предательстве. Пусть они не знают языка, но выразить это все, хоть так быть выслушанным ему хотелось. Он пел, закрыв глаза, а потому, когда закончил и открыл - удивился целым пяти кругляшкам. Они были медными, 4 одного размера и пятый - побольше. Он собрал их все, и пошел к женщине, торговавшей фруктами. Выбрал один знакомый плод - большой, на пару дней хватит, протянул ей ладонь с деньгами. Она отрицательно покачала головой и зажала его пальцы в кулак. Тогда Тиву поклонился ей и ушел - его манил запах свежих лепешек. Он долго смотрел на них - непривычные, толстые, ярко-желтого цвета. Потом к прилавку подошла женщина, взяла две из них, отдала три кругляшка - такие же, как у него. И он решил повторить действия за ней. Тиву подошел, взял две лепешки, протянул ладонь с тремя монетами. Женщина за прилавком взорвалась потом бранных слов, стала от него что-то требовать. Тиву пожал плечами, но монет не добавил. Потом женщина начала требовать, что бы он положил одну лепешку - так он понял ее жесты. И ответил пока единственное слово, значение которого он понял - нет. Та аж опешила, но потом снова начала браниться. Тиву пожал плечами еще раз, сложил монетки на край прилавка, развернулся и ушел. Кричать она перестала - скорее всего не ожидала такого хода от него. Тиву снова усмехнулся одним уголком губ и пошел по дороге, ведущей дальше на север. Его догнал тот музыкант когда ближе к вечеру Тиву остановился перекусить. Тиву удивился, но жестами предложил разделить с ним трапезу. Музыкант согласился и поделился с ним сыром и луковицей. Мужчина попытался разговорить Тиву, но быстро понял, что тот не знает языка. Пришлось объясняться жестами. Так он выяснил, что Тиву идет на север, умеет играть на дудочке и не знает откуда пришел. Тиву уже понял, что надо быть как можно осторожней в разговорах и что любой может быть охотником на него. Но когда музыкант предложил идти с ним, Тиву согласился. За время в дороге до ночи Тиву выучил пару баллад - не понимая смысла, но уже точно воспроизводя слова. Перед сном музыкант поделился с ним одеждой, помог расчесаться и собрать волосы в хвост. Утром они продолжили путь. Вскоре им встретился разъезд, люди в котором вызвали у Тиву все то же неприятное чувство, но они просто скользнули по музыкантам взглядом и даже не спросили кто они и откуда. С одной стороны Тиву задело, что к ним отнеслись как к проклятым, но с другой он понял, что в этом есть своя польза - так можно незаметно для окружающих пройти туда куда требуется. И неузнанный он выскользнул из облавы. Спустя три недели они сидели у костра в кромешной темноте - небо под вечер заволокло тучами. Тиву, или как его называл бродячий музыкант - Никки, подстраивал струны на лютне. Он опять довольно быстро выучил язык и вечерами порой закидывал своего спутника вопросами. - Щур, почему ты пошел со мной? - Понравилось, как ты поешь. - А кроме? Сам говорил, что странствующие музыканты ничего не делают не имея хотя бы две причины. - Понравилось как ты с торговкой обошелся. - А настоящая причина? - Мне ученик нужен. Вот приведу тебя в цех, устроят тебе там экзамен... - Устроят мне там что?.. - Ээээ - Щур почесал бороду. - Испытания. Тиву кивнул. Это он понимал, и это укладывалось в его картину мира. Щур тем временем продолжал. - Вот придем, увидишь море, корабли... Заработаем в порту деньжат, купим женщин... - Что значит купим женщин? Зачем нам женщины? - Парень, ты хоть знаешь, что взрослый мужчина делает с женщиной ночью? - Знаю - кивнул Тиву. - А что тогда спрашиваешь? - А их для этого надо покупать? А в дороге мы куда их денем? Ты ж охотиться не даешь. Кормить их как? - Да не навсегда, дурень! На ночь! - Зачем? - Ты точно знаешь, что мужчина должен ночью делать с женщиной? Не уж то не хочется? - Нет. Это как мед - есть - хорошо. Нет - не страшно. А если постоянно его есть - заболеешь. Щур расхохотался. Тиву пожал плечами и тихонько заиграл. Ему очень хотелось хотя бы одну из песен, что он выучил в том племени, переложить на этот язык и этот строй, но пока получалось плохо. И если мелодию он хоть как-то мог нащупать, то слова не шли. Никки с сожалением отложил инструмент в сторону. - А что такое корабль? - Большая-большая лодка. Лодки же у вас были? - Были. А что такое море? - Скоро сам увидишь. Давай спать, а то ты ж меня завтра опять на рассвете потащишь... Еще за неделю они перевалили за небольшую горную гряду. С перевала открывался вид на темно- зеленое пространство у подножия гор и на синее - до неба. На их границе белым камушком лежал город. - Оставь копье здесь. - потребовал Щур. - Почему? - удивился Тиву. Он его сделал на следующий же день после встречи, и оборонял их при помощи этого копья. - Потому что ты не будешь охотиться как дикарь, да и нельзя здесь охотиться. - Почему? - Потому что эти земли принадлежат дворянам... Старейшинам. - А как же тогда жить, если не охотиться? Почему нельзя? - Что ты все заладил - почему, да почему. - Давай купим мне лук. Ты говорил, что с луком охотиться можно. - Нет. - Почему? - Потому что цеховой устав запрещает менестрелю иметь при себе какое-то иное оружие чем кинжал или топор. У меня - топор. А покупать тебе лук из баловства на пару дней - не буду. Тиву вздохнул. Эта система табу ему не давалась. И он решил перевести тему. - А это синее - это что? - Море. - А из чего оно? - Из воды. - Столько много воды в одном месте? - искренне удивился юноша. - Будешь здесь стоять - никогда не узнаешь точно. - ответил Щур и стал спускаться. По мере приближения к городу Щур становился все веселее, а его рассказы во время пути - все развязнее. Никки морщился - ему подобное не нравилось, но молчал, зная, что в большом городе без проводника он не долго продержится, а потому предпочитал "держать лицо". Город ошеломил юношу. Он был очень большой, очень шумный, невыразимо пестрый, а в центре дороги были выложены камнем, будто тропа в горах. Тут он впервые согласился обуться - на окраинах города было грязно, и он впервые испытал брезгливость. Они целенаправленно шли в порт, где на небольшой площади перед канцелярией порта пели до заката. После чего Щур утащил его в небольшую таверну на другой окраине города. Таверна была в долевой собственности цеха менестрелей и собрания проходили там. Надо сказать, что таверна разительно отличалась от других, в которых успел побывать Тиву. Здесь был общий зал, а загон для животных был крытый и стоял отдельно. Сам зал был почти квадратным, там стояли высокие столы и скамейки, а пол был сделан их досок. Стены - выбелены, как и потолок. Очаг не посреди зала, а сбоку и отгорожен небольшими каменными стеночками. Юноша с интересом оглядывался - это место ему нравилось. И вдруг он остро почувствовал свою неуместность в грязной одежде, латаных штанах, с грязными и пыльными ногами, с мешком за спиной... - Эй, Щур! Бери малого, дуй сюда, что стоите как не родные в дверях? -от стола у очага им махал мужчина в добротной яркой одежде, внешне старше Тиву, но младше Щура. Ощущение чуждости сразу пропало. Щур решительно двинулся к столу, за котором сидело трое мужчин: махавший им, в темно-красном джеркине поверх светло-серой рубахи и узких черных штанах, улыбчивый, загорелый, с аккуратно остриженной бородкой, второй, чуть больше двадцати, с тонкими прямыми светлыми волосами, разбивающимися на небольшие пряди, удлиненными чертами лица, тонким длинным носом и капризно опушенными уголками губ, голувые водянисты глаза смотрели холодно, а темные одежды лишь усиливали общее не самое приятное впечатление, и третий, с темными волосами и смуглой кожей, перешагнувший за тридцать, яркие цветные одежды выдавали в нем любителя веселья, а наметившийся животик - и любителя плотно поесть. Щур обнял смуглого, пожал руку тому, кто их позвал, а с блондином ограничился лишь кивком. Хлопнул Тиву по спине, вынуждая приблизиться. - Мой ученик, Никки. Знакомься - Гас, Робер и Шу. Тиву сдержанно поклонился, оставаясь настороженным. - Садитесь! - Шу отодвинул скамейку от стола, давая возможность им сесть напротив. - Эй, трактирщик! Еды и еще вина! И никакого пива! Здесь совсем не умеют варить пиво, прикинь, Щур, а? Знал бы - ни за что не согласился бы с тобой сюда ехать. Ну ничего, через полмесяца истекает срок твоей выдачи, сталбыть вернемся! Ээээ, Никки, ты чего всбледнул так? не боись, не убил кого, даже наоборот. Девку обрюхатил, а жениться отказался. А девка не простая была, а из этих - он ткнул пальцем в небо. - Ну цех-то трибу заплатил, а вот только коль заловят Щура ейные родственики - быть Щурю женатым. Вот и сбег сюда. А ты, Робер, не кривись, жисть-то она такая... Сам сбежал, никто тебя не тянул, а то сидел бы сейчас у папаши в замке под замком. Книжки б умные читал. Он ведь тоже из этих - Шу подмигнул совсем опешившему Тиву. Но тут к счастью принесли еду - трех цыплят с местными овощами и большой кувшин вина. Тиву накинулся на еду - со вчерашнего вечера он ничего не ел. Тут подол голос Робер: - Щур, мог бы и научить его пользоваться столовыми приборами. А то ведет себя как дикарь. - А он и есть дикарь. Месяц как из лесу. - отмахнулся Щур. - Эх ты, все щуришься, а дальше носа не видишь - внезапно поддержал Робера Гас. - Мать-то у него может и дикарка, и сам он из леса, а отец то у него явно из благородных - посмотри на кожу и то, как сложен. Ему самый ход в замки, а вести себя не умеет. Никки, смотри, это с раздвоенным концом, похожее на язык змеи - это вилка. Ее в правую руку. А нож - в левую. Да не хватай ты сразу грязными руками! О штаны вытри, я тебе новые дам. Вот, теперь вилку в правую, нож в левую, правой рукой, при помощи вилки держишь кусок, да, наколи, вот так, левой отрезаешь. Умоляю, с ножа не ешь - дурной тон и порезаться можешь. Не смотри на меня так! Ладно, понял, порезаться не можешь, но остальные будут этого бояться, так что не пугай их и так не делай. Умница! С мясом разобрались. Кости? Кости нищим. Оставь пока на блюде. Теперь овощи - с ними все тоже самое. Маленькие просто накалываешь и ешь, большие - накалываешь и отрезаешь или просто отламываешь кусок и ешь. Уронил? Ничего, потренируешься - все будет получаться. Такой процесс еды показался ему крайне утомительным, но к своему удивлению наелся он быстрее, и еще Тиву понравилось, что не приходится обжигаться о горячее, а руки остаются целыми. Ему налили вина, он выпил. Вкус показался странным, но страхи волнение и зажатость почти сразу ушли. и он не сразу понял как оказался втянут в дружескую беседу. Его расспросили о их путешествии, о том, чему и как его учил Щур, попытались расспросить о прошлом, но Тиву предпочел отмолчаться. Потом попросили спеть. Никки спел сначала одну общеизвестную балладу, потом - свое переложение песни, подыгрывая себе на лютне. После его попросили спеть песню на его родном языке - он спел песню за ткацким станком. На вопрос играет ли он еще на чем-нибудь, он ответил что на дудочке, но ее у них не оказалось и Робер дал ему свою флейту. Тиву повертел ее в руках, разбираясь с ее устройством и после некоторых колебаний сыграл простенькую мелодию, услышанную вчера у насвистывающего деревенского мальчишки. Тогда менестрели, посовещавшись, согласились принять его в цех в качестве ученика и выдали Щуру 15 серебряных на покупку для него флейты. После чего решили это отметить, заказали еще вина а потом и еще. Тиву пил вино как воду - он впервые столкнулся с алкоголем и не знал, как на него он будет влиять. Голова становилась все легче, перед глазами все закружилось, и он опять "провалился" Буквально через мгновение он стал видеть все с болезненной четкостью. - Ты. - Он указал пальцем на Шу. - Ты умрешь, если еще раз оскорбишь кого-то из яргил, второй раз они тебе не простят. Он обернулся на Робера. - Если она дорога тебе - иди к ней прямо сейчас, потому что на рассвете придет твой соперник и сделает ей предложение. Она согласится. Если не пойдешь - уезжай и не возвращайся сюда, потому что если вернешься - он найдет способ тебя убить. А она - хорошая девушка и твой отец не будет против. - Ты. - Тиву вгляделся в замершего Гаса. - Умрешь в тот день, когда умрет и тысяча других. Но они умрут в огне, а ты - в холоде. Но ты при этом станешь бессметным. Никки обернулся на замершего в испуге Щура. - А с тобой все просто. Ты умрешь в дороге, и я провожу тебя в последний путь. Будет это тогда, как закончится срок моего ученичества. - Твою мать! - не выдержал Шу. - Это что за дурная шутка! Ты что, Щур, все подстроил? Зачем ты ему рассказал???? - Я ничего не рассказывал! - начал оправдываться Щур. - Твою мать! - продолжил ругаться Шу. Гас стукнул кулаком по столу, так, что вся посуда подскочила, а остальные посетители обернулись на подвыпивших менестрелей. - Щур, ты понимаешь, кого ты притащил? Ты это понимаешь??!! Ты барда привел, итить твою за ногу! Барда! Я дам тебе мерку серебром, но вы завтра же отплываете из Фаэла в Рун. И ты ведешь его в коллегию! Он бард, мать твою ж за ногу... - Гас устало опустился на скамейку, закрыв лицо руками. - Вы как хотите, а я пойду - подскочил до того момента спокойный Робер, надевая шляпу, которая до этого висела у него за спиной. - Знаю я своего соперника, мне вовсе не улыбается внезапно оказаться с лишней дырой в теле. - он быстро вышел из таверны. Некоторое время в зале висела мертвая тишина. - Что такое бард? Что со мной не так? Я сказал что-то не правильное? - растерянно спросил Тиву. Гас посмотрел на него сквозь пальцы, не поднимая головы. - Нет, мой друг все немного не так. Барды не могут лгать. Не потому что не умеют выдумывать или не способны говорить то, чего нет. Просто все то, что они говорят - сразу же становится истиной и воплощается в жизнь. - И что же мне теперь молчать? А вдруг я скажу какую-то глупость, а она сбудется. Кстати, а что будет, если я скажу заведомо несуществующую вещь? Например, что собаки летают? - спросил стремительно трезвеющий Тиву. - Ну не такая уж это и неправда, есть бог, который изображается в виде крылатого пса. Но суть вопроса понял. - ответил Гас. - Я тебе честно скажу - я не знаю. Такого предпочтительней не говорить, конечно. Но дело не только в словах, а в их созвучии с миром. Как правильно настроенные струны лютни - будет звучать одна - заколеблется другая. Мне объясняли так. Поэтому вы отплываете с ближайшим кораблем дальше на север в коллегию. Щур, вам с мальчиком надо привести себя в порядок. Так что бери бадью и требуй у этого жмота горячей воды. Ники, идем, я дам тебе одежду. Они поднялись наверх, вошли в одну из комнат. - Для начала самое важное - цеховой знак. Пока ученический деревянный. Носи поверх одежды. - на руку Тиву лег медальон где была вырезана поющая птица с раскрытыми крыльями. - Теперь одежда. Бери и не смей отказываться, там сейчас только зима минула, а лето у нас там как здесь сейчас. Так что там холодно. Привыкай одеваться. Поэтому - вот тебе штаны. Не новые, но из добротной шерсти. С обмотками с непривычки не справишься, так что вот тебе гольфы, их удобнее одевать на штаны. И плащ. Мне здесь он пока без надобности, а потом еще куплю. А ты без него пропадешь. Рубаха у тебя интересная. Еще из леса наверно? Мой совет - постирай и спрячь пока. Не стоит говорить о своем происхождении. Рубаху и дублет возьмешь у Робера, когда тот вернется - мои тебе очень велики в плечах будут. Вы в лесу мылись? - Не знаю. Наверно. Когда я понимал, что слишком грязен, я шел к запруде, нарывал мягкой травы и тер ею себя, потом заходил в воду. Это мытье? - Похоже на то. Только здесь вместо запруды бадья и листьев нет. Зато губка есть. - Что такое губка? - Такое морское растение наверно. Сухая - жесткая. Намочишь - мягкая. Женщинам нравятся, я в подарок отсюда всегда пару штук привожу. Так что имей ввиду, забери пару штук отсюда. Там подаришь, какой глянется, она сразу за тобой хвостом ходить станет. Но Тиву лишь закусил губу и покачал головой. - Так ты из-за женщины из леса ушел - догадался Гас. – Ничего, дело молодое, еще встретишь свою суженую. Робер пришел под утро, когда вымытый и с трудом привыкающий к такой одежде Тиву ковырял ложкой кашу. Судя по внешнему виду менестреля, он так же не спал всю ночь, но тень улыбки то и дело проскальзывала по бледному лицу. Присел рядом, задумчиво посмотрел на юношу. - Спасибо. Я женюсь и сегодня уплываю с вами. - Угу. Гас сказал, что бы ты дал мне рубашку. - Да хоть всю жизнь тебя одеждой снабжать буду. Только вот что. Бросай ты эту кашу, пошли купаться. - Что? - Усталость давала о себе знать. - Я уже мылся... - Не мыться. Ку-пать-ся. Плавать. Бросай, идем. Юноши вышли в промозглый белый туман, заполнивший все улочки. Тиву с трудом видел хоть что-то на расстоянии вытянутой руки, но Робер уверенно ориентировался в городе и вскоре они стояли на галечном пляже в стороне от порта. Город был скрыт туманом, чуть позолоченным с правой стороны, а море - тихо и спокойно, лишь небольшие волны лениво шуршу накатывались на берег. Робер, не смотря на своего спутника, стал раздеваться до нага, складывая одежду стопкой друг на друга. И лишь когда разделся полностью, оглянулся на Тиву. - Не робей, вода холодная только первые двадцать ударов сердца. - и вбежал в море до пояса, там уже нырнул в волну и вынырнул на довольно большом расстоянии. Тиву тогда стал раздеваться сам, неизвестно от чего торопясь и скидывая одежду как попало, сдернул ленту с хвоста и пошел к воде. Она отступала при его приближении, потом неожиданно нахлынула вновь, схватив его ноги в холодные объятья до середины икр. Тиву чуть не вскрикнул - вода почти обжигала. Он понял, почему Робер вбегал в воду, но сам продолжил идти медленно, запоминая каждый ожог воды на своем теле. И лишь когда вода стала доставать его плеч - оттолкнулся от дна и поплыл, догоняя в волнах белесую голову Робера. Они остановились на волнах в метрах двухсот от берега. Дно под ногами даже при волнах не чувствовалось. Робер привычно лег на воду на спину, его движение с некоторым сомнением повторил и Тиву. - Я не подумал... - вдруг сказал Робер. - У вас там не плавают? Ты же говорил что жил у большой реки. - Нет. Там острые скалы, сильное течение и стаи хищных рыб. Сами рыбки не большие, но их очень много. Я как-то видел, как животное свалилось в реку. Оно даже не всплыло. - А как же ты тогда сейчас поплыл? - Как плавают животные? Их разве учат? - Ты - выдра. - неожиданно сказал Робер и плеснул в него водой. От неожиданности Тиву ушел с головой под воду, вынырнул и отфыркался, высматривая Робера, что бы ответить ему тем же. Некоторое время они брызгались, ныряли и пытались догнать друг друга. Потом Робер так же внезапно, как начал, остановился и поплыл к берегу. Тиву последовал за ним. Когда оба юноши выбрались на берег, губы у них посинели, и парни начали стучать зубами. Но Робер не спешил одеваться. Вместо этого он повернулся к солнцу, медленно выползавшему из-за холмов, вскинул руки и запел гимн новому дню. Тиву подхватил его - он знал мелодию и слова, у них тоже так приветствовали день на кануне праздников или больших событий. И лишь после этого, немного обсохнув, парни стали одеваться. Робер помог Тиву отжать волосы и настоял на том, что бы он надел его рубашку сразу, сам оставшись с голым торсом. На обратном пути туман уже исчез, город постепенно просыпался. Они шли медленно, бодрость, подаренная холодной водой уже прошла. Робер проводил Тиву до комнаты, предупредив, что разбудит его в полдень. Тиву кивнул, уже не особо понимая, что ему говорят, вошел в комнату, снял обувь, лег на койку и сразу же провалился в сон. Тиву проснулся в полдень, от громкого стука в дверь, быстро обулся и слетел по ступенькам вниз. Там уже собрались все остальные менестрели и устроили себе поздний завтрак. Лишь посмотрев на еду, он понял, что зверски голоден и накинулся на кашу, не спрашивая разрешения. И лишь когда несколько насытился, принялся прислушиваться к разговору. - Значит так, Щур. Я знаю, что вам положена мерка серебра, но тебе я ее не дам. Я отдам ее Никки. Учитывая его предсказание, я уверен, что ты на него не нападешь. А с другой, зная какой ты пройдоха, ты не дашь ему себя облапошить. Никки, не будь драконом, покупай ему то, что он просит, если оно необходимо. На женщин себе пусть сам зарабатывает. Будет предлагать играть на деньги хоть с кем - не соглашайся. Лучше сразу по приезду купи себе хороший инструмент. - Гас внимательно посмотрел на оторвавшегося от еды юношу. - Робер, я понимаю, что женщине надо время собраться, но не затягивайте. Корабль называется "Ветреница" и в три они поднимают мостки. Успеешь - поедете за мой счет, нет - платить будешь сам. Но две каюты я там снял. Робер почему-то перевел взгляд на Тиву и кивнул. После завтрака Гас опять позвал Тиву к себе. Помог ему нормально уложить вещи, и выдал большой кожаный мешок с монетами. - Спрячь его получше. Положи в штаны. - Куда? - В штаны. Спереди. - Зачем? - Что бы не украли. С пояса - сорвут или срежут, из запазухи тоже легко достать, а положишь в штаны - и женщины будут благосклонны, и воры туда обычно не лезут. Тиву смутился, и все же повесил мешок на длинный шнур на шее, где у него в лоскуте уже висел камушек. - У меня - не снимут. - пообещал он Гасу. Корабль оказался огромным, огромней всех лодок, виденных до этого, хотя "Ветреница" была всего лишь надстроенной торговой ладьей. Они поднялись на борт по мосткам, скинутым прямо на берег - ладья неглубоко зарывалась носом в гальку. Походив по судну, Тиву понял, почему в три будут убирать мостки - очевидно вода прибывала, и палуба под ногами постепенно становилась более подвижной. Через некоторое время Тиву не выдержал, ушел сидеть под мачту - то ли от выпитого вчера, то ли от постепенно нарастающей качки его постоянно мутило. Робер со своей спутницей появились в последний момент. Женщина была с головы до пят укутана в темно-синий плащ, лишь было видно, что она изящно сложена и немного ниже среднего роста. Менестрель быстро проводил свою нареченную в одну из отведенных им кают, и вернулся на палубу. Присел на против Тиву, который с трудом мог сидеть с открытыми глазами. Робер хмыкнул, и полез за чем-то в сумке, висящей у него через плечо. Вторую сумку, больше похожую на торбу, он оставил в каюте. - Никки, выпей хотя бы пару глотков. Тиву почувствовал прикосновение холодных пальцев к своей руке и то, что ему вложили что-то прямоугольное, прохладное, гладкое и тяжелое. С трудом открыв глаза он увидел прямоугольную бутылку из покрытой темно-зеленой глазурью керамики. С трудом выдернул плотно притертую пробку - в ноздри ударил сильный запах незнакомых трав. Тиву осторожно сделал пару глотков плотной, горько-сладкой жидкости. Она обожгла ему горло, он закашлялся, слезы брызнули из глаз, но потом желудок и горло охватила прохлада, голова перестала кружится, и тошнота прекратилась. Он протянул Роберу бутыль. Тот закрыл ее, убрал в сумку и помог Тиву подняться на ноги. - Походи здесь, освойся, нам идти около 7 ночей при хорошем ветре. Будет лучше, если расположение всего ты выучишь сейчас, пока мы еще не снялись с якоря и я могу тебя проводить . Как только отплывем - здесь для меня начнется работа. - Работа? Здесь? - Тиву удивился. - Ты думаешь, я тоже менестрель? Нет, как и ты, я имею немного другой статус. Я – скальд, сопровождаю людей в военных и морских переходах. Как и бард я тоже немного маг – могу задать верный ритм движению или усмирить бурю, или предупредить о скалах и течениях. Поэтому мне и разрешили провести женщину на борт. Все моряки – крайне суеверны, и считают, что женщина на борту – к несчастьям. Но я на берегу тебе объясню, почему так. Они прошли судно вдоль и поперек, заглянули во все каюты, чуть не получили половником на камбузе (кок потом долго извинялся и дал им по яблоку). Когда Робер сказал, что он будет спать в одной каюте с Щуром и Никки, Щур скривился, попросил у Тиву гамак и ушел в трюм к матросам. Робер сцепил руки, побледнел, усмехнулся, но ничего не сказал, а на вопрос Тиву об их поведении отмахнулся, заявив, что не хочет об этом говорить. В пик прилива подняли якорь, и когда начался отлив, помогая себе веслами, стали выходить из бухты. Робер мелодией на флейте задавал ритм гребцам, а Тиву, сидя подле него на носу, смотрел на стремительно удаляющийся берег, и чувствовал, что вряд ли уже когда-то вернется в те дождевые леса.