Аэтернус

Щура в первую же ночь в гамаке укачало так, что он предпочел вернуться в каюту на прикрепленную к стене койку. Робер и слова не сказал, перевешивая гамак себе по центру небольшой каюты - за исключением небольших перерывов Щур весь день провел свесившись за борт. Тиву же вполне освоился и теперь, с почти детским любопытством и непосредственностью, закидывал скальда вопросами. Робер отвечал честно, но в основном сжато, периодически поглядывая на подернутое дымкой небо. Не смотря на ровный южный ветер, ему не нравилась такая погода. Но через некоторое время вопросы у Тиву иссякли (Щур даже удивился - его Никки выспрашивал часами - может потому что Щур мало что отвечал?), и юноша с лютней отошел на нос - учить очередную балладу, которая ему пока не очень хорошо давалась. Он потерял счет времени, когда поперек грифа легла широкая рука, зажимая струны и не давая играть. - Эй, малец - пробасил детина, косая сажень в плечах, с рыжей клочковатой бородой, и каким-то липким взглядом серых глаз. - сыграй "Моряка и русалку"! Тиву не успел ничего ответить, как рядом возник скальд. - Проваливай! - он скинул руку гребца с лютни. - Тебе ли не знать, что перед бурей эту песню не поют! - Эээ, скальд, какая буря при южном ветре? Охолонись малек. Не собирался я трогать твоего мальца. - Не мой. Вон его наставник за бортом полощется. Только прежде чем к ученику лезть, приглядись к нему получше. Может какая мысль хорошая в голову придет. Усек? Моряк кивнул, и с широченной улыбкой, демонстрирующей отсутствие двух верхних зубов слева, ушел к рулю, запевая "моряк русалку повстречал..." Робер проводил его непонятным презрительным взглядом. - Никки, заканчивай на сегодня с лютней. Пока не перешли на весла, давай я тебе покажу, как обращаться с оружием в случае чего. Юноши спустились с носа, встали чуть дальше люка, что бы не помешать никому. Робер вытянул из ножен на поясе кинжал. - У вас делают такие? - Нет. он же металлический... а металл - дорог, особенно железо. Только у самых богатых есть железные ножи. но они другие, гораздо меньше. - Понял, - он протянул ему на вытянутых руках кинжал. - На, посмотри. Только осторожно, он острый. Тиву взял его с опаской, как неизвестную змею. Его вес удивил Никки. Он попробовал баланс, кончик на укол, осторожно провел пальцем вдоль лезвия, моментально порезался, и засунул палец в рот. Вернул кинжал Роберу. - Оштрый. Ошень. - Я предупреждал. - Я не думал, что он как зубы плотеглодки. - Смотри - я надеваю малые ножны - они защищают только режущую кромку. Так и будем заниматься. Робер удивленно обнаружил, что Тиву не был совршенно чужд оружию, как тому казалось. Да, его стойки были непривычными, а действия - неожиданными и через некоторое время скальд перестал понимаьт, кто кого в итоге учит. Оба перенимали друг у друга навыки - Робер у Тиву навыки разоружения и остановки оружия, а Робер учил Никки владению кинжалом. Кто предложил померяться силой - никто из них потом так и не вспомнил. Робер убрал кинжал на пояс, и они схватились. Когда они поняли, что именно по силе они примерно равны, Тиву как-то сместился, перехватил скальда и Робер потом уже понял, что лежит на спине на палубе, Тиву верхом на нем, и держит над его горлом кинжал без ножен. - Мир. - Сдавленно произнес скальд. - Мир. - коротко кивнул Тиву, вставая с юноши и помогая тому подняться и возвращая кинжал. К ним подошел все тот же моряк, что требовал сыграть песню. - Коль ты такой типа сильный, может ты... Но договорить предложение он не успел - раздалась дудка, призывая всех занять места на веслах. Скальд быстро заменил боцмана, и над кораблем поплыла флейта пронзительно, высоко, тревожа и заставляя гребцов быстрее занимать свои места. Тиву жестом указал на место подле него. Робер качнул головой и флейтой указал на Щура все еще периодически перегибающегося за борт. Тиву кивнул, вытащил менестреля, завел его в каюту. Дошел до камбуза, выпросил у кока вина с медом, заставил Щура его выпить. Так как менестрель к тому времени давно отдал все свое содержимое желудка, то заснул он почти мгновенно. Тиву сам после этого лег и заснул очень быстро. Его разбудил Робер. - Рассвет. Смени меня с флейтой. Там сейчас так же смена гребцов. Боцман задаст ритм, ты его главное держи. Возьми, - скальд сунул в руку тиву флейту. Тиву кивнул. Он не был уверен, что справится. Робер вымучено улыбнулся. - Ты справишься. Ветер переменился на восточный и усиливается. К вечеру начнется буря. Разбуди меня после полудня - я хочу немного дольше проспать перед сложной ночью, - скальд хлопнул Тиву по плечу и забрался в гамак. Никки немного рассеянно поднялся на весельную палубу и прошел на нос. Боцман ругался, загоняя смену гребцов на весла. Тиву понял, что они попытаются уйти от бури, но как оно получится - не ясно. Если верить Роберу - в лучшем случае они выиграют полдня. Тиву поднес флейту к губам и резковатая тревожная трель повисла в воздухе. Люди на секунду замерли и к третьей такой трели все уже были на веслах. Боцман, как Робер и обещал, задал ритм - довольно скорый, и Тиву было не просто его держать. Флейта от непрерывной игры отсырела и звук стал хрипловатый, Тиву приходилось периодически стряхивать из нее конденсат. И когда боцман дал отбой веслам, Тиву сначала не поверил ушам. Теперь надежда была на паруса, пришлось идти галсами. Тиву спустился вниз, разбудил Робера. Скальд встрепенулся. - Что уже перешли на паруса? - Да. - Полдень есть? - Едва миновали. - Плохо. Пошли в камбуз. Только усыпи сначала Щура и привяжи его ремнями к койке. Не хочу, чтобы он во время болтался по кораблю. Тиву кивнул присел рядом и запел колыбельную, навевая глубокий и спокойный сон. Когда убедился, что его наставник крепко уснул - застегнул ремни и пошел в камбуз. - Буря, господин скальд? - спросил кок, вытирая руки о тряпку. - Буря. Накорми нас. И затуши весь огонь - нет ничего страшнее пожара на корабле. Кок кивнул, налил им по полчаши похлебки. Оба юноши ели медленно, оттягивая тот момент, когда им пришлось бы подняться на палубу. Когда они поднялись, ветер уже был крепким, но дул порывами, иногда затихая до штиля. Небо клубилось темно-серым, море налилось свинцом, волны били о борт и ладья тяжело ворочалась с боку на бок. - Крепите паруса! Разверните носом по волнам, быстрее, черти волосатые, быстрее! - ругался капитан. Юноши пристроились недалеко от носа, закрывая друг друга от нахлестывающих волн, пока ладью разворачивали в нужное положение. Стремительно темнело. Ветер стих на время потом, задул ровно и сильно с востока. Хлопал плохо закрепленный кусок паруса, нос задирался выше по волнам, потом резко падал, вызывая ощущение пустоты в голове и желудке и странно знакомое чувство полета. - Началось - одними губами шепнул Робер. И словно ответом на его слова хлынул ливень. Ладью болтало из стороны в сторону, команда, при помощи малого косого паруса и руля, старалась держать судно носом поперек волн. Потом ветер усилился настолько, что парус пришлось свернуть. Почти все весла подняли и закрепили, кроме трех пар носовых. При их помощи продолжали держать нос поперек волн. Робер взялся за флейту, резкими тремоло подавая команды. Тиву потерял счет времени и очнулся лишь тогда, когда раздался треск ломаемых весел - кто-то таки не удержал весло и оно сломалось и потянуло за собой соседнее. Тиву вздрогнул, прижимая к себе лютню. Судно потеряло управление и их крутило как угодно. Он давно промок, но все еще стоял на том же месте. И вдруг понял, что не слышит флейты. Он было кинулся на нос, там где в последний раз видел скальда, но тут поднялась большая волна и он с трудом устоял на мокрой палубе. - Робер! Робеееер!!! - он повернулся в другую сторону - Ро... - Тише, выдра, не ори, - неожиданно теплые пальцы сжали его плечо. Следующая волна толкнула их друг к другу, зажав лютню между ними. - Лучше пожелай что бы мы выжили. Это не обычная буря, у меня не получается успокоить ее. Так что желай, чтобы мы выжили все. Минуем полночь - считай дело позади. Дождь стал тише, волны тоже подуспокоились. Юноши, цепляясь друг за друга, так и стояли посреди палубы. И тут внезапно стало светлее, во тьме стали различимы контуры ладьи. Удивленный Тиву отодвинулся, стараясь разглядеть все получше. Из воды полетели зеленые холодные огни. Робер выругался. И тут в дали кто-то запел. К этому голосу присоединился еще один, и еще, и еще. Скальд уже ругался не переставая. И вдруг замолк, посмотрел на замерзшего и дрожащего юношу перед собой. - Тиву, пой! Это сирены! Пой! Что угодно пой только не молчи. Пой! Тиву отошел от скальда. Выпрямился, повесил лютню через плечо, взял первый аккорд. Сразу же противно задергал вчерашний порез на пальце. Он сбился, забыл следующий аккорд, но взял себя в руки и стал петь. С каждой новой нотой голос его становился сильнее и сильнее. Но и сирены не умолкали, вынуждая вспоминать барда вспоминать все известные ему песни. И тут они стали выпрыгивать из воды - страшные уродливые обтянутые бурой или серой кожей, похожие на скелеты составленные из людской и рыбьей частей. Они пели в прыжке, и Тиву в изумленном испуге замолк. Одна вдруг приземлилась прямо на палубе, ощерилась длинными игольчатыми зубами, рванула ногу ближайшего моряка, потом схватила его и ринулась с ним назад в воду. На ее место на палубу сразу же приземлилось еще две. Больше всего Тиву поразило то, что никто даже не шелохнулся. - Пой! - услышал он сдавленный шепот Робера который постепенно пятился от наступающей на него бурой сирены. Тиву закрыл глаза и запел гимн солнцу - единственное что он сейчас вспомнил. Матросы зашевелились, кто-то ударил топором одну из сирен. Она зашипела, кинулась на матроса, но ее ударили еще и еще. А Тиву пел, закрыв глаза, пел, пока не сорвал голос, пока не взошло солнце и пока море не успокоилось. Следующие двое суток он проспал и не знал, как переругались Робер с Щуром из-за испорченной лютни, не слышал, как до хрипа спорил скальд с капитаном по поводу их местоположения, как долго потом клял бурю Щур, когда осознал, что в Рун они не попадут, а причаливать будут в Нир, а следовательно они не смогут подняться на лодке до Атера, где находится коллегия бардов, а следовательно им или придется идти самим либо брать лошадей. Щур был редким скрягой и тратить серебро на лошадей ему не хотелось, равно как и месить весеннюю распутицу ногами. Так что когда Тиву выспался и вышел к людям, все основные людские бури были позади. Солнце светило ярко, Робер обеспечил ровный попутный ветер, и ладья шла под парусом. Единственной неприятностью оказалось больное горло и полное отсутствие голоса, так что оставшееся время пути Тиву объяснялся в основном жестами. У лютни повело гриф, играть на ней стало невозможно, поэтому Тиву занимался с флейтой, повторяя на слух мелодии за Робером, или наблюдая за тем, как скальд пишет балладу о буре и сиренах, периодически прикидывая на лютне как будут идти аккорды и напевая в полголоса что у него получается. К удивлению Никки, скальд вставил несколько мелодических ходов и из тех песен, которые Тиву пел на языке племени. На вопрос почему он это сделал Робер ответил так: "Эта песня и про тебя, выдра", и рассмеялся, увидев полное замешательство на лице Тиву. - Привыкай, бард, что и о тебе тоже будут петь. На десятый день они причалили в Нир. Тиву тепло попрощался с Робером и его нареченной (она так и не раскрывала плаща) и они разъехались в разные стороны. Еще одно прощание было гораздо менее приятным – все тот же матрос жестами предупредил, что будет следить за ним. Тиву усмехнулся – он был уверен, что многих усилий для этого прилагать не придется – барды довольно быстро становятся на слуху у всех, если верить словам скальда. Нир был небольшим портовым поселком, ближайший город располагался чуть дальше, за грядой холмов, защищающих его от постоянных ветров с моря. Было решено остановиться в городе на ночь, и утром уже решать, как они будут добираться дальше. Тиву с непривычки постоянно мерз, а к тому моменту, как они дошли до холмов – начал накрапывать дождь. Юноша постоянно кутался в плащ, ноги скользили в непривычной обуви, и когда они дошли до города – порядком измучался и устал. Щур, видя такое состояние своего подопечного, и помня о том, что его заработок будет зависеть от того, поступит ли Ники в коллегию, решил остановиться в первой приличной с виду таверне. Таверна оказалась невысокой, приземистой, состоящей из двух флигелей, соединенных широкой галерей – летом там, наверно, стояли столы. Вход был только в один из флигелей, и Щур, особо не думая, направился к нему. Зал таверны был небольшим, забитым людьми, душным и теплым. От внезапной смены температур у Никки закружилась голова, и Щур посади его на первое же свободное место, а сам пошел к трактирщику – договариваться о комнатах и ужине. Тиву, сидя прислонившись к стенке, из-под опущенных ресниц разглядывал и зал, и людей в зале. Его поразило, из каких толстых бревен были сложены стены – снаружи они были покрыты глиной и выбелены. Поразило количество людей, их одежда – темных, землистых цветов, постоянный гомон. Он представил на короткое время, что ему придется сейчас петь перед ними, и ощутил прилив страха – он понял, что по характеру большинство из них похожи на того матроса, и будут поверять его на прочность. К счастью Щур и сам не лез выступать, и не настаивал на выступлении Тиву. Ужин их состоял из запеченного мяса и какого-то травяного отвара с медом. Щур цедил пиво - желание выпить нормального по его меркам пива схватилось с нежеланием тратить деньги и он скрепя сердце взял одну кружку на 3/4 пинты. Тиву ел медленно и тщательно все разжевывая - любой большой или жесткий кусок царапал горло. Голос к нему вернулся лишь пару дней назад, так что он до сих пор говорил тихо, а о том, что бы петь - речи пока даже не шло. Ночь прошла спокойно, только Тиву с непривычки вздрагивал и просыпался о любого громкого звука из зала. Утром они встали рано, и Тиву, пока ждал трактирщика, что бы заказать ему завтрак, водил пальцем по прилавку. На прилавке оставались чуть заметные более светлые следы, а на пальце - сажа. Он уже не слишком удивлялся этому - зал освещался сильно чадившими светильниками, да и из очага дым лишь частично уходил в трубу. Он вспомнил свое вчерашнее видение - когда его повело, на миг ему показалось, что все здание в огне, а сейчас сажа на руках снова вызвала его. Тиву всматривался в почерневший кончик пальца, а в ушах нарастал ритм его собственного сердца, сажа занимала все поле зрения, пока он не увидел... Из дымохода в очаг падает кусок сажи, большой, взметывает пламя, искры разлетаются по залу, садясь на сажу на хорошо высушенном дереве, и через пару минут вспыхивает жир и сажа, занимается дерево, а открывшаяся дверь добавляет свежего воздуха и тяги, и вот уже зал охвачен огнем, и люди пытаются выбежать их него - ночь, кто-то в исподнем, кто-то вообще безо всего... - Эй, парень, тебе чего? - голос трактирщика выдернул его из видения. - Завтрак на двоих, поплотнее. И не скупитесь на очистку трубы, если не хотите большой беды. - Тиву сунул трактирщику серебряный. - Мал еще, меня учить - ворчливо ответил тот и ушел на кухню. - Здесь есть место, где можно купить музыкальные инструменты? - спросил Тиву за завтраком. Щур поднял лицо от своей кружки с подогретым пивом. - Вообще-то есть, но он для благородных. - И что мы не можем зайти? - Вообще можем - ответил Щур, поправляя цеховой медальон. -Только что нам это даст? Тиву лишь усмехнулся. - Во всяком случае я узнаю, сколько я тебе должен за лютню. - А черт с тобой. Зайдем. Только зайдем еще в один храм. В храме было холодно и сыро - видимо он не отапливался. Тиву рассматривал его - потекшие от постоянной сырости фрески в пятнах от копоти, выщербленные плиты пола, отголоски силы. Видно было, что не смотря на то, что храм большой, ходят в него довольно мало людей. Лишь статуя в алтарной части была в полном порядке и поразительно смотрелась по сравнению с остальным. Фигура богини с необычными острыми ушками, в облегающем платье в золотистых, голубых, розовых и фиолетовых узорах притягивала к себе внимание. На плече у нее сидела и пела песню птичка - такая же как на их цеховых медальонах. - Кто это? - едва слышно спросил Тиву. - Кэа, богиня рассветов и закатов - так же тихо ответил Щур. - она покровительствует менестрелям. Тиву кивнул всматриваясь в необычные черты статуи - было что-то в ней неуловимо притягательное хотя он и чувствовал что даже если она и была богиней то давно покинула свой храм. Когда они вышли на улицу снова Тиву даже обрадовался - в храме было ощутимо холоднее. Он решил ни о чем не спрашивать Щура - слишком ясно вспоминались его годы жречества у матери. Молча они дошли до магазина с инструментами. Первое что его поразило - это окна. Большие, как у них на юге, затянутые промасленным полотном, пропускающим мягкий рассеянный свет. И стойки с инструментами - он узнал лютни и флейты, узнал арфу и с радостью обнаружил, что на ней не шесть струн как было у них в племени, а гораздо больше. Но они были большими и от идеи забрать одну с собой он отказался. Хозяин лавочки следил за ними неодобрительно, но не выгонял на улицу - не хотел, чтобы менестрели его ославили за дурное с ними обращение, а потому стоически терпел, пока этот странный юнец ходит между стойками и периодически пробует ту или иную струну. Наконец он выбрал одну лютню - с грифом из северных твердых буков с грушевой декой с перламутровыми вставками на ладах - не самую дорогую в его коллекции, но явно не по карману этим двум оборванцам. - За сколько отдадите? - с непонятным акцентом спросил юнец. Торговец смерил его с головы до ног, недовольно поджал губы. - Полмерки серебром. - он был уверен, что у них нет таких денег. Юнец обернулся на своего товарища, со скучающим видом стоящего у двери. Тот в ответ на взгляд сначала пожал плечами, потом кивнул и отвернулся. И тут, к удивлению торговца, парень полез запазуху и отсчитал требуюмую сумму. Они расплатились и ушли, а хозяин лавки в ярости накинулся на своих мастеровых - лютня на самом деле стоила втрое дороже. Кто ж знал что у них есть деньги! Потекли лига за лигой по весенней распутице. Ночевали в тавернах. Тиву пока не пел, но играл много, так что оставшиеся полмерки они почти не тратили. Так было, пока в один переход они не встретили табор яргил. Был еще день. Тиву устало брел, переставляя ноги в той грязи, которую здесь называли дорогой. Щур шел рядом, ругаясь на проехавший здесь обоз - если бы не телеги идти было бы проще. Тиву стер повисшую на носу каплю - он таки успел простыть, и усмехнулся: это ворчание он слушал далеко не первый день. И тут их окликнули: - Эгей, путники! Тиву поднял голову от дороги. В стороне, на макушке пологого холма стоял мужчина в цветастой одежде. Щур остановился, вглядываясь в окликнувшего. Тот споро стал спускаться по склону, видя, что они остановились. - Кто это? - На всякий случай шепотом спросил Тиву покрепче перехватывая посох. - Яргило. Кочевник. Раз один и без лошади - значит табор рядом. Посмотрим, чего он хочет. - Эгей, путники - он наконец-то подошел близко. - о, я вижу, не просто путники. Менестрели. Прошу пожаловать к нашему костру. Щур недобро сщурился глядя на широкое смуглое улыбающееся лицо крепкого мужчины. В улыбке не хватало двух зубов, явно выбитых в драке. - Пожалуем, от чего ж не пожаловать. - пожал плечами менестрель. - Никки, не отставай. Табор оказался за холмом, большой - повозок двадцать. Тиву дивился улыбчивым смуглым лицам, черным, как ночь, волосам, смеху и музыке, звучащей от костров. Все это до боли напомнило ему племя, в котором он жил до этого. Их поводили к одному из костров. - Пожалуйте. Менестрели. Раздался смешок. - Садись у нашего огня, да раздели с нами трапезу. Тиву присел рядом сразу же, развязал свой мешок, достал краюху хлеба и сыр - белый и влажный, пристрастился к нему здесь. Щур хоть и цокнул неодобрительно языком, но тоже сел рядом, достал из своего мешка несколько головок лука. Тиву, пока не смерклось, разглядывал яргил. У этого костра сидели только мужчины, в основном примерно его возраста, хотя было и двое ровесников Щура. Одежды из ярких тканей были в заплатах, довольно искусных, некоторые вещи были перешиты из двух или трех в одну. Они носили свободные рубахи, длинные суконные жилеты с разрезом для верховой езды, широкие штаны. У всех на поясах висели кинжалы, в богатых инкрустированных ножнах. Держались они с достоинством людей, знающих себе цену. Пока Тиву рассматривал их, сварилась похлебка. Сыр и хлеб разделили между всеми, и им с Щуром тоже досталось по миске обжигающе-горячего варева, может и немудреного, но безумно вкусного после дня на воздухе. Тиву долго отогревал руки о миску, дожидаясь, пока похлебка чуть остынет, и горло перестанет реагировать на нее острой болью.Это, а так же то, что он периодически вытирал нос, не прошло незамеченным, и один из мужчин отошел к другому костру, у которого сидела группа женщин с распущенными волосами. Они о чем-то переговорили, и к концу трапезы одна из них, молодая, закутанная в вышитую шаль, принесла небольшой котелок, поставила его перед Тиву, сверкнула улыбкой и ушла - только юбки взметнулись. - Выпей. Хворь отстанет. - посоветовал ему тот, кто их привел. - А пока младший занят, так может старший сыграет нам что-нибудь? - высказал предложение кто-то и хохотнул. Щур побагровел, но полез за лютней. Тиву удивленно обвел всех собравшихся у костра. - А, ты не в курсе, что мы с вами - заклятые друзья? - кто-то хлопнул Тиву по плечу. - Откуда ты? - Из-за моря, - растерянно ответил Тиву. - А. Ну сейчас поймешь, почему. Играй, менестрель! И пой! Щур злобно ударил по струнам. Щур пел неплохо, но периодически его голос срывался и он промахивался по аккордам. Запоров третью балладу он отложил лютню, под смех всех собравшихся у костра. Не смеяться было сложно, и Тиву посмеивался в кулак, делая вид, что раскашлялся. - А теперь мы! Из ночи призраком выплыла флейта, ее простенькую мелодию подхватили две скрипки, позже присоединился бубен. с каждым повтором мелодия чуть усложнялась и убыстрялась, и закончили они уже в бешеном ритме, под тонкую дрожь бубна. - Эй, младший, как тебе? Кто лучше сыграл? - А вы не пели! - парировал Тиву. Раздался дружный смех. - Тебя мы не слышали, так что на сей раз, так и быть, сойдемся на ничьей. - А можно мне на этот инструмент посмотреть? - спросил Тиву, указывая на скрипку. - Отчего же нельзя? - переспросил примерно его ровесник в зеленой рубахе. - Смотри! Тиву взял скрипку в руки. Провел пальцами по струнам и смычку, пристроил скрипу у себя на плече, осторжно попытался извлечь первый звук, зная, что на него все сейчас смотрят. И в полной тишине он появился - не самый точный и чистый, вибрирующий, отдающий где-то в глубине души, будто пытаешься вспомнить то, чего не знал. Тиву удивленно снял скрипку с плеча. Сглотнул комок в горле. - За сколько отдадите? - тихо спросил он. Парень в зеленой рубахе забрал у него инструмент. - Ни за сколько! А переиграешь меня - подарю! - и подмигнул. Тиву кивнул, принимая вызов, и взял лютню, проверив заодно ее строй и подкрутив пару колков. - Я готов. Начинай! Начали они с простых и медленных мелодий - один должен был повторить за другим. вокруг стали заключать пари - кто кого переиграет. Оба через некоторое время дошли до пределов своих возможностей, до быстрых и сложных пассажей. И тут Тиву решился на отчаянный шаг - сместить ритм, сделать его рваным, неровным. Вспомнил, как видел как падал с небес в поединке орел, которого укусила змея - это и задало ритм. Парень со скрипкой попытался повторить, но сдался сам. - Твоя взяла! - ответил он и протянул скрипку. Щур довольно крякнул - он поставил на Тиву и сейчас выиграл золотой. Потом была еще музыка, кажется вино, и еще музыка. Тиву не выдержал, прикорнул прямо у костра. Его разбудили и отвели спать на одну из телег. Утро выдалось туманным, и Тиву не сразу вспомнил где находится. Сел, вытащил соломинки из головы - он спал, зарывшись в сено. Его инструменты и мешок лежали рядом. Он проверил, все ли на месте, и выбрался из сена к костру. Присел у огня, завернувшись в плащ и нахохлившись. Пододвинул ближе к пламени котелок с тем отваром, что вчера принесла девушка - все он не выпил, там еще осталось порядочно, но он был холодным, а по поверхности плавали небольшие льдинки. Табор постепенно просыпался. Вот к соседнему кострищу вышла зрелых лет женщина, опустилась на колени и придерживая длинные волосы стала раздувать пламя. У следующей повозки уже хлопотала семья - пока мать кормила маленького ребенка, две старшие дочери уже развели огонь и поставили котелок с водой, который принес им брат. К костру подошел вчерашний скрипач в зеленой рубахе тоже протянул руки к огню. - А где все старшие мужчины? - Спросил у него Тиву. - У табуна. Лошадей в порядок приводят. - А Щур? Яргило не ответил, только усмехнулся. В прочем Щура долго ждать не пришлось - он пришел смурной и не выспавшийся. И как только скрипач отошел в сторону, начал у Тиву требовать денег. Тиву, помня слова Гаса, наотрез отказался ему давать хоть сколько, исподволь тем временем выяснив, что Щур за ночь в кости проиграл тот золотой, что выиграл на пари. Более того - он проигрался в долг еще четверть серебра. Но Тиву был неприклонен. Щур ушел и вернулся, когда Тиву допивал кружку отвара. Вернулся с вожжами, и выбил их ударом кружку из рук Тиву. Никки поднялся, медленно одновременно разворачиваясь к Щуру. Тот замахнулся второй раз, метя уже в плечи. Тиву выставил руку, даже через одежду удар ожег кожу, и когда вожжи намотались на руку, дернул Щура на себя. Тот, не ожидавший от своего ученика такого, упал на колени. Тиву захлестнул вожжами шею мужчины и быстро закрутил их, прижав горло. Заглянул ему в глаза и ища верные ноты тихо нараспев произнес: - Ты больше не причинишь мне вреда. Ты больше не будешь играть в кости. - и стряхнул вожжи с руки. В висках бился пульс, руки дрожали, но он был уверен, что поступил верно. Тиву вернулся к костру, поднял кружку и стал пучком прошлогодней травы обтирать ее от грязи. Тиву обернулся на шум за спиной. Кто-то от соседнего костра сбегал за старшими мужчинами, и сейчас они кольцом обступили Щура. Тот стоял набычившись, но спокойно. - Ну давай, старший, объясняй, что тут произошло. - спросил тот, кто их вчера привел. Щур цыкнул, посмотрел на Тиву. - Ничего, барэ, я просто пришел взять деньги у своего ученика, - он выделил последнее слово и впился глазами в юношу, - а тот их не отдает. - Младший, так ли это? - Можно сказать и так - усмехнулся Тиву. - Только мне запретили давать ему деньги на то, что не необходимо. - Мать истины, верно ли он говорит? - спросил яргило у седой подслеповатой женщины справа от него. - Верно говорит, Отец табора. - откликнулась она. - А много ли он требовал? - Четверть мерки серебром. - пожал плечами Тиву. - Так деньги - мои! - не выдержал Щур. - Мне долг отдать надо! - Младший, скажи, те ли это деньги, что вы заработали игрой? - Нет. - Все ли это деньги, что у вас есть? - Нет. - Тогда почему ты не отдашь за старшего долг? Откуда у вас эти деньги? - Мне мастер цеха дал мерку серебром на путь и мое обучение. Он сказал мне не отказывать Щуру в необходимом. - Мать истины, верно ли он сказал? - Верно. - Что ж, младший, ты в своем праве. По нашим законам, напавший на гостя подлежит смерти. Но напавший сам гость - по этому ему отныне отказано в нашем гостеприимстве. А раз за ним - долг, то пусть отрабатывает, раз своих денег нет! - отец табора повернулся к Никки. - как имя твое? - Тиву. - Скажи мне, Тиву, далеко ли вы путь держали? - В Атер. - Что ж, мы тебя подвезем. - Он повернулся к женщинам с распущенными волосами, указал на Щура. - В оковы слова его. И пусть приступает. Они двигались на север вместе с весной, по этому когда они вошли в Атер была такая же погода, как и в день их прибытия в Нир. Ноздреватый рыхлый снег прятался с северных сторон домов, в городе превращаясь под ногами в бурую кашу. С крыш свисали сосульки, слышался перестук капель, иногда прерываемый шлепком большого пласта снега. Тиву старался не идти близко к домам, но на некоторых улочках дома стояли так тесно, что даже держась со середине можно было получить свалившимся снежным пластом по голове. Дома, сложенные из темно-серого и светло-бежевого камня, тянулись наверх к небу, совершенно загораживая солнце, так что на улицах Атера еще властвовала зима. Они вошли в город около часа назад, и с тех пор плутали по городу, пытаясь выйти на Цеховую площадь. Они шли ориентируясь на шпиль коллегии бардов, увенчанный флюгером в виде птицы сидящей на дубовой ветке, но дело осложняли три реки, петляющие по городу, и периодически приходилось закладывать крюк, что бы выйти к мосту. И с десятым ударом дневного колокола они таки вышли на цеховую площадь. Не смотря на то, что этот день традиционно был днем набора учеников, людей на площади было едва ли пара десятков. Отворились тяжелые двери в бронзовых окладах, ведущие в четырехэтажную башню коллегии бардов. Их них вышло трое уже пожилых мужчин, и двери закрылись. Люди склонили головы перед ними. - Кто это? - тихо шепнул Тиву. - Великие барды Севера, Запада и Востока. - А где бард Юга? Щур пожал плечами. - Сколько помню - его никогда не было. Барды подождали, когда все внимание переключится на них. Речь начал бард севера: - Дети мои! Я рад приветствовать тех, кто решил связать свой путь с бардовской стезей, быть опорой и заступником простого народа. Я знаю, многих из вас сюда привела цепь неясных событий, по которой в вас можно стало подозревать талант барда. Кто-то действительно им обладает, кто-то увы, нет, и пришел сюда лишь из-за случайных совпадений. Те из вас, кто имеет дар предвиденья, но не имеет дара голоса, с нашим ручательством будут направлены в школу филидов. А теперь преступим к экзаменам. Те из вас, кто имеет цеховые знаки менестрелей пусть подойдут к барду востока. Остальных мы с бардом Запада поделим поровну. Тиву пошел к самому правому из трех мужчин, барду Востока. Всего их, с цеховыми медальонами было четверо. Бард тихо беседовал с каждым, довольно долго, так, что когда очередь дошла до Тиву, на площади остались они втроем. - Как твое имя? - спросил бард. - Тиву. - А дальше? - Просто Тиву. - А кто твои родители? - Я не знаю их. - Откуда ты? - С юга. - На каких инструментах играешь? - Лютня и флейта - Щур загодя предупредил, что не стоит говорить о скрипке - не благородный инструмент, могут из-за нее не допустить к обучению, посчитав отреченным яргило. - Как давно состоишь в цеху менестрелей? - Месяц. - А до этого в обучении? - Тоже месяц. - Кто выдал цеховой знак? Кто мастер цеха? - Гас из Ярмны. - Мы не можем вас принять. Слишком мало вы были в цеху. У вас нет ни имени, ни заступников. Мастер Гас был изгнан за море, за не следование традициям. Барды говорят - нет. Вам надо было приходить на общих основаниях. Но барды говорят нет один раз. - Бард повернулся и ушел, закрыв за собой оставленными приотворенными двери коллегии. Тиву стоял бледный посреди площади, один. Руки были сжаты в кулаки. Щуру показалось что он плачет. - Не реви, будешь менестрелем, тоже дело... Далось тебе это бардовское призвание... И тут Тиву расхохотался в голос. - Нет, Щур, никуда я пока не пойду! - проговорил он, обернувшись на своего наставника. Глаза юноши полыхали незнакомым фиолетовым пламенем. - Никуда я пока не пойду! Пока не выясню в чем тут дело! А я то думал, что барды не могут лгать! Он вспомнил, как во время одного из переходов он разговорился с Отцом табора о правде и лжи и о бардах. Отец табора тогда сказал Тиву следующее: " Лгать могут все. Именно по этому с нами на совете участвуют Матери Истины - они очень тонко слышат. Когда человек лжет - он не звучит. Точнее он звучит как плохо настроенный инструмент. Бард, что бы иметь силу - должен звучать." И вот сейчас бард востока в разговоре с Тиву не звучал. Формально он не сказал ничего, что не было бы словом не правды. Но он и не назвал истиной причины, по которой его не стали брать. И Тиву собрался выяснить все до конца. Он достал из запазухи небольшую тростниковую поперечную флейту. Щур удивился - он не видел, когда Тиву ее делал. Тиву сначала продул ее в обе стороны, тихо. Немного постоял, послушал. Топнул ногой, прислушался, и взял одну ноту, потом сменил ее другой, поднимаясь потихоньку выше. Интенсивность звука нарастала, резонируя и отражаясь от соседних зданий. Щур упал на колени, зажимая уши руками, а Тиву поднялся еще на полтона выше. И тут во всех окнах, на всех четырех этажах башни коллегии бардов брызнули осколками витражи. Тиву стал понижать тон, все ниже и ниже и вот не выдержал и упал со шпиля флюгер, а за ним - и свинцовые рамы с четвертого этажа. Посыпалась черепица с крыши, башня немного просела и двери приоткрылись. Тиву опустил флейту и пошел к дверям. С другой стороны их пытался закрыть бард востока. Тиву усмехнулся, достал из -за пояса небольшой нож, и пошел к нему. Бард в ужасе дергал дверь, но ее заклинило в таком положении. Тиву схватил его за ворот одежды и вытащил наружу, прижал к стенке. Из выбитых окон уже высовывались люди - студенты и преподаватели. Тиву приставил нож к горлу и спросил: - Кто приказал тебе не брать меня в коллегию? - глаза барда востока бегали, губы тряслись. - Отвечай! Кто бы они не были, я сейчас ближе, чем они! Отвечай же! - Жжжжрец-ц-ц-цы. - Кого жрецы? - Вл-вл-вл-влад-д-д-дки М-м-мертвых. - Вот она, истина. Сколько взял? - П-п-полмерки золотом... Тиву оторвал барда от стены и отбросил в сторону. Тот упал на четвереньки и так и замер. Тиву закрыл глаза, сделал пару глубоких выдохов, заставляя разжаться сведенные до судорог от ярости пальцы. - Услышьте меня! - мягко, напевно, используя голос как силу, так, что бы звучал и вибрировал он сам. - Я не переступлю порог коллегии бардов, пока вы меня об этом не попросите. Но и отвечать за последствия тех событий, что произойдут до этого - будете вы. Я сказал. Тиву подошел к лежащему барду, присел рядом на корточки, перевернул его лицом к себе, заглянул в бегающие водянистые глаза. - а тебе я говорю так - тебя заживо съедят черви. И смерть твоя будет отвратительна на столько, что запомнится на долгое время - Тиву отпустил его одежду и бард снова упал в грязь на площади. После чего Тиву встал, повернулся к башне и изящно, но с издевкой, поклонился всем, кто на него оттуда смотрел. Подошел к Щуру, забрал у него свой мешок. - Идем, Щур. Здесь нам пока делать больше нечего. И мужчины вдвоем в тишине вышли с площади. Им вслед поплыл первый удар одиннадцатичасового дневного колокола.